AATSEEL
 
 

VOLUME 58, NUMBER 2 Summer 2014

Marko Pavlyshyn

Experiments with Audiences: The Ukrainian and Russian Prose of Kvitka-Osnovianenko

Hryhory Kvitka-Osnovianenko (1778–1843) is commonly regarded as a pioneer in Ukrainian literary history: he was the first to write fictional prose in vernacular Ukrainian and to create dignified, rather than comic, peasant characters. This article considers exemplary texts, both Ukrainian and Russian, from the corpus of his fiction in order to enquire into one aspect of the rhetoric of these works: the way in which they imagine, address and seek to change their audience.
Four conceptions of audience are detected as addressees of Kvitka’s prose: 1) the all-imperial Russophone educated public, projected as culturally homogeneous, though the effect of homogeneity is sometimes difficult to sustain, as in “Voyagers” (1842); 2) the all-imperial Russophone public, part of which, however, is visualized as manifesting some form of attachment to the territory, history or culture of Ukraine, as in “The Captain’s Daughter” (1840); 3) a subset of the empire-wide public differentiated from the remainder of the Empire’s educated stratum by its competence in Ukrainian, but culturally remote from the untutored majority of the Ukrainian population; this is the audience addressed by Kvitka’s comic works in Ukrainian, notably “The Soldier’s Portrait” (1833); and, finally, 4) the sum of all Ukrainian speakers, educated and otherwise. This last, the audience projected as the addressee of the sentimental tale “Marusia” (1834), is congruent with a modern nation in that is an imagined community transcending social distinctions and united by shared features both cultural (a language) and psychological (an intuition of who constitutes ethnic “Others”). The significant novelty of Kvitka-Osnovianenko lies in his evocation of this crypto-national audience.

Марко Павлишин

Експерименти з публікою: Українська та російська проза Квітки-Основ’яненка

Григорій Квітка-Основ’яненко (1778–1843) в історії української літератури зазвичай уважається піонером: він першим писав художню прозу українською народною мовою і першим зображував селян персонажами гідними, а не комічними. Стаття розглядає окремі Квітчині україномовні та російськомовні тексти з метою з’ясування одного виміру риторики цих творів: способу, як вони уявляють собі свою публіку, звертаються до неї та намагаються її змінити.
Для прози Квітки характерні чотири види уявного адресата: 1) загальноімперська російськомовна освічена публіка, спроектована як культурно гомогенна, хоч враження гомогенності не раз важко підтримувати, як, наприклад, в оповіданні «Вояжери» (1842); 2) загальноімперська російськомовна публіка, частина якої, однак, чимось прив’язана до території, історії чи культури України, як у випадку повісті «Панна Сотниківна» (1840); 3) підмножина загальноімперської публіки, відмежована від цілості освічених верств Імперії володінням українською мовою, але водночас віддалена від неосвіченої більшості українського населення; до цієї публіки промовляють Квітчині комічні твори українською мовою, зокрема – «Салдацький патрет» (1833); і, вкінці, 4) всі, хто розмовляють українською мовою, як освічені, так і неосвічені. Остання група – авдиторія, до якої звертається сентиментальна повість «Маруся» (1834) – в дечому співпадає з проектом модерної нації, оскільки вона є уявною позакласовою спільнотою, солідарність якої ґрунтується на основі як культурній (спільна мова), так і психологічній (інтуїтивне усвідомлення етнічного «Іншого»). Кардинальна новизна творчості Квітки-Основ’яненка полягає саме в тому, що в ній цю крипто-національну авдиторію для української прози змодельовано вперше.

_____________________________________________________________________

Marianna Landa

Symbolism and Revolution: On Contradictions in Maximilian Voloshin’s Poems on Russia (1917–1920s)

This article addresses both long-overdue and latest topics in Voloshin studies and the history of Russian literary response to the Revolution during the civil war from the perspectives of post-Soviet literary criticism. Voloshin’s poems on revolution (1917–1920s), immensely popular among his contemporaries and post-Soviet readers but still understudied in literary scholarship, became the subject of recent criticism in Russia. This criticism posits the moral problem of the poet’s religious justifications of the atrocities of the Revolution in some poems as opposed to his unconditional protest against the same atrocities in other poems. The present study examines this criticism by comparing the poems representative of Voloshin’s diverging messages, and offers an answer in Voloshin’s own words as found in excerpts of recently published memoirs on the poet. Voloshin’s explanation is further analyzed in the context of his Symbolist artistic program and applied as an interpretative key to the three of his “controversial” poems cited in the memoir. The conclusion of these close readings illuminates the tragic paradox between the poet’s humanist and religious messages from the perspective of his hidden Symbolist religious agenda and provides new perspectives on the Symbolist response to the Revolution and Voloshin’s literary legacy.

Марианна Ланда

Символизм и революция: о противоречиях в стихах М. А. Волошина о России (1917–1920е)

В статье исследуются малоизученные и современные темы волошиноведения и истории восприятия революции символистами. Пользовавшиеся огромной популярностью во время революции и в постсоветское время, стихи Волошина о России (1917-1920е) все еще мало изучены в литературоведении, но недавно стали предметом критики в России. Эта критика ставит моральную проблему несовместимости между религиозным приятием революционного насилия в одних стихах Волошина и непримиримым протестом против того же насилия в других. Данное исследование сравнивает стихотворения, выражающие эти противоречия, и находит ответ в словах самого автора, найденных в недавно опубликованных мемуарах о нем. Объяснение Волошина анализируется в контексте его символистской теории творчества и используется как ключ к прочтению его трех «противоречивых» стихотворений, указанных в мемуарах. Результаты этих трех прочтений показывают, как поэт поддерживал и преодолевал трагический парадокс в своих стихах, и открывают новые перспективы в исследованиях символизма и революции и наследия Волошина.

_____________________________________________________________________

Robert Efird

Deleuze on Tarkovsky: The Crystal-Image of Time in Steamroller and Violin

Despite its inescapable status as a “diploma film,” Steamroller and Violin occupies a crucial place in the works of Andrei Tarkovsky. Though it is sometimes neglected in critical studies, this short early film already poses the challenges to conventional cinematic practice characteristic of Tarkovsky’s later works; the camera moves with remarkable fluidity between subjective and objective angles, spatial relationships are subtly or sometimes drastically undermined, and palpable tensions emerge as different levels of reality or time seem to coexist, even overlap. In this respect, Gilles Deleuze’s theories on the ability of the medium to create direct images of time as a productive force, beyond the empirical succession of discrete moments and subordination to movement, has provided a pivotal but often difficult perspective on Tarkovsky’s cinema. Deleuze himself was no stranger to Tarkovsky’s work and uses the filmmaker’s ideas and writings specifically several times in the text of Cinema 2: The Time-Image to help define what this term means and describe how the direct image of time is possible.

While many of the concepts described in Cinema 2 do shed considerable light on what strikes so many viewers as unique, and often problematic, in all of Tarkovsky’s work, perhaps nowhere do Deleuze’s theories, particularly those of the crystal-image, conform to Tarkovsky’s practice as closely or clearly as they do in Steamroller and Violin. This article examines the film as a unique variation of Deleuze’s concept (one which predates most of the examples cited by Deleuze in Cinema 2) as well as the philosopher’s own pronouncements on the filmmaker. The short film provides an exemplary illustration of the crystal-image. Most importantly, however, the concept helps to reveal critical aspects of Steamroller and Violin that have passed largely unnoticed in the five decades since it was made.

Роберт Ифрд

Делез и Тарковский: Образ-кристалл времени в фильме Каток и скрипка

Несмотря на статус “дипломного фильма”, Каток и скрипка занимает важное место в работе Андрея Тарковского. Критики не всегда об этом упоминают, но этот короткий ранний фильм представляет собой вызов обычному кинематографическому стилю; камера движется удивительно гладко между субъективным и объективными точками восприятия; пространственная связь очень тонка и часто разорвана, и возникает ощущение, что различные уровни реальности и времени сосуществуют в одном пространстве, иногда накладываясь друг на друга. Теория Жиля Делеза о способности кино создавать образ времени как продуктивной силы, вне эмпирической смены моментов и подчинения движению, обеспечивает стержневой, но не всегда верно понимаемый взгляд на кинематограф Тарковского. Делез сам хорошо знал теории Тарковского, использовал идеи кинорежиссера и упомянутое им несколько раз в тексте Кино 2: Образ-время для определения термина и объяснения образа времени. Хотя многие концепции, объясненные в Кино 2, проливают свет на то, что зрители воспринимают как уникальное и часто проблематичное во всех работах Тарковского, нигде теория Делеза не приближается к практике Тарковского так близко, как в фильме Каток и скрипка, особенно теория образа-кристалла. В этой статье фильм рассматривается как уникальная вариация концепции Делеза (сформулированная большинством примеров, процитированных в Кино 2), так же как и определение самого режиссера. Этот короткий фильм представляет отличную иллюстрацию образа-кристалла. Но наиболее важно то, что эта концепция помогает обнаружить критические аспекты фильма Каток и скрипка, которые проходили незамеченными более полувека с момента его создания.

_____________________________________________________________________

Ljiljana Šarić

Moving Into, Away, and Where Else? A Semantic Analysis of the Verbal Prefix u- in Bosnian/Croatian/Serbian

In contemporary BCS, the prefix u- is a phonetic and semantic coalescence of two distinct spatial concepts: one relates to containment (Late Common Slavic *vъ) and the other one to movement away (Late Common Slavic *u). These concepts are realized, for instance, in uskočiti ‘jump into’ vs. uteći ‘run away’.

Using a database of more than 1,100 u-verbs collected from various sources, this article examines how the two spatial schemas of u-, the ENTRY and the MOVE AWAY schema, relate to each other and how the concrete spatial meanings that these two schemas generate affect abstract meanings of the prefix. The analysis develops a semantic network of u-verbs based on the database showing that the two schemas underlie the semantic profile of all the u-verbs: both those with and those without any apparent spatial motivation.

Furthermore, the analysis demonstrates that the two seemingly contrasting schemas show not only differences, but also similarities. Illustrating form-internal antonymy, ENTRY and MOVE AWAY can be understood as a unity at a more abstract level. Moreover, these schemas blend at the constructional level. Because ENTRY and MOVE AWAY provide a basis for similar metaphorical inferences, many verbs can semantically be linked to both: for instance, both spatial schemas provide the spatial motivation of u- as a perfectivizer because both the “path into” and “path away from” can transform into metaphorical goal attainment.

Ljiljana Šarić

Semantička analiza glagolskoga prefiksa u- u bosanskom/hrvatskom/srpskom

U suvremenim b/h/s standardima, u- je fonetski i značenjski spoj dvaju različitih koncepata od kojih su oba prostorne prirode: jedan se odnosi na sadržavanje i slikovnu shemu spremnika (psl. *vъ), a drugi na odmicanje (psl. *u). Ti su naoko suprotni koncepti vidljivi, primjerice, u glagolima uskočiti i uteći.
Na temelju baze podataka s više od 1100 u-glagola skupljenih u različitim izvorima, ovaj rad ispituje kako su dvije različite prostorne sheme prefiksa u-, ULAŽENJE i ODMICANJE,  povezane te kako se konkretno prostorno značenje koje one uvjetuju odražava na apstraktna značenja prefiksa u-. Analiza razrađuje značenjsku mrežu glagola s u- pokazujući da su dvije spomenute sheme u temelju svih u-glagola, i onih s očiglednim prostornim značenjem, kao i onih u kojima je prostorno značenje manje vidljivo.
Nadalje, analiza pokazuje da dvije naoko suprotstavljene sheme imaju mnogih sličnosti. Ilustrirajući unutarobličnu antonimiju, ULAŽENJE i ODMICANJE mogu se na apstraktnoj razini shvatiti kao jedna kategorija: te sheme stvaraju osnovu za slična metaforička proširenja, te se mnogi glagoli s prefiksom u- mogu povezati s objema. Obje sheme, primjerce, mogu obrazložiti prostornu motiviranost prefiksa u- u ulozi perfektivizatora, jer se prostorni koncepti “puta u” i  “puta od” mogu transformirati u označavanje dostizanja cilja.

_____________________________________________________________________

George Rubinstein

Russian Multiple Correlations as Binary Aspectual Oppositions

This article describes multiple aspectual correlations (further MAC) with more than two partners. Descriptions of Russian correlations of three partners (aspectual triplets) can be found in linguistic literature. However, descriptions of correlations with more than four partners are practically non-existent. Moreover, the existing definitions of MACs do not relate to aspectual quintuplets, sextuplets, etc. which scholars found in other Slavic languages, e.g. in Czech, but which have not been studied in Russian. Such a situation is justified by the following definition of MACs, as proposed by A.N. Tixonov and shared by many Russian linguists: “In multiple correlations one form of any aspect corresponds to two (rarely three) forms of the opposite aspect.” In the present article, another definition of MACs is proposed: “In multiple correlations any form of one aspect corresponds to any form of the opposite aspect.” This definition is based on the understanding of MAC as a chain composed of binary aspectual partners. This article widens the understanding of an aspectual pair by introducing its new kind – a cross-correlated pair, which satisfies all requirements of aspectual pairedness, including identity of the root, and lexico-semantic identity, but allows for some difference in synonymic affixes. Such relations can be exemplified by a quadruplet of two synonymic perfectives (окопа́тьp - обкопа́тьp дерево  ‘dig around a tee’) with their derived imperfectives (окапыватьi аnd обкапыватьi), which canform two standard pairs (окопа́тьp – окапыватьi  аnd обкопа́тьp – обкапыватьi), and two cross-correlated ones (окопа́тьp – обкапыватьi аnd обкопа́тьp – окапыватьi). In such pairs, semantic identity overcomes some difference in morphological expression.
The article identifies the sources of multiple correlations, describes their pаttern types and supplies the schemas, illustrating aspectual oppositions graphically. Comparing paired aspectual correlations with multiple ones permits us to substantiate the benefits of the latter. They provide a multiplicity of ways to express the meaning required by speakers, in order to avoid the boredom of sameness, etc.

Георгий Рубинштейн

Многочленные корреляции в русском языке как бинарные видовые оппозиции


В статье описываются видовые корреляции  с числом членов больше двух. В лингвистической литературе имеются описания русских трёхчленных корреляций (видовых троек). Однако описания корреляций с числом членов более четырёх практически отсутствуют. Более того, существующие определения многочленных видовых корреляций не касаются  видовых пятёрок, шестёрок  и  т. д, которые учёные находят  в других славянских языках, например, в чешском, но которые не исследованы в русском языке. Такая ситуация оправдана следующим определением многочленных видовых корреляций, предложенным А.Н. Тихоновым и поддержанным рядом русистов: «В многочленных корреляциях одной форме того или иного вида соответствуют две (редко три) формы противоположного вида». В предлагаемой статье даётся другое определение многочленных корреляций: «В многочленных корреляциях каждой форме того или иного вида соответствует каждая форма противоположного вида». Это определение основано на понимании многочленной корреляции как цепочки, содержащей  видовые пары. В статье предлагается расширить понимание видовой парности  за счёт введения её новой разновидности – перекрёстной видовой пары, которая  удовлетворяет  всем требованиям видовой парности, включая одинаковость корня,  идентичность лексической семантики, взаимозаменяемость в идентичных контестах, но которая допускает некоторое различие синонимичных аффиксов (например, отирать (несов.) – обтереть (сов.) слёзы; брезгать (несов.) – побрезговать (сов.) есть немытые фрукты. В таких парах семантическая идентичность преодолевает некоторое различие в морфологическом  выражении. В статье идентифицируются источники таких корреляций, описываются типы их моделей  и приводятся схемы, графически изображающие видовые оппозиции. Сопоставление парных видовых корреляций с многочленными позволяет обосновать пользу выделения последних (представление множества способов выражения заданного значения, удовлетворение потребности говорящих разнообразить свою речь, преодолеть монотонность выражения и т.п.).

_____________________________________________________________________

Oscar Swan

Just How Important is Explanation?: A Response

This article responds to a 2012 SEEJ article by VanPatten, Collopy, and Qualin concerning an experiment conducted to evaluate the effects of explicit grammatical explanation on the ability of adult learners to process subject-object inversion in Russian. The experiment is replicative of prior studies devoted to Spanish and German, which the authors adapt to Russian. In the end, the authors conclude that explicit grammatical explanation does not facilitate the learning task they set for their examinees. They further use the results of this experiment to cast doubt on the efficacy of explicit grammatical explanation in general. The present response argues that, because of inadequacies in explanation, experimental design and procedure, and a flawed understanding of the subject they are investigating, the experiment they describe cannot be used to assess the value of explicit grammar explanation in foreign language teaching.  

Osкар Сван

Насколько важно объяснение? Ответ

Данная статья является ответом на статью ВанПаттена, Коллопи и Квалина, опубликованную в 2012 году в SEEJ, в которой рассматривается эксперимент, проведенный с целью оценки эффективности объяснения грамматики на способность взрослых учащихся интерпретировать инверсию субъект-объект в русском языке. В этом эксперименте на материала русского языка  воспроизводятся проведенные ранее исследования на испанском и немецком языках. В результате эксперемента авторы приходят к выводу, что само по себе объяснение грамматического материала никак не способствует облегчению процесса обучения испытуемых. Авторы далее используют результаты этого эксперимента,  чтобы поставить под сомнение эффективность грамматического объяснения в целом. Настоящий анализ доказывает, что вследствие недостатков в объяснении, процедуре и даже в понимании самого предмета инверсии  описываемый эксперимент не может быть использован для оценки целесообразности объяснения грамматического материала в преподавании иностранных языков.

SEEJ VOLUME 58, NUMBER 1,  SPRING 2014

Greta Matzner-Gore

Gogol’s Language of Instability: “The Tale of How Ivan Ivanovich Quarreled with Ivan Nikiforovich” and the Problem of Identity

This article examines themes of mutability and impermanence in “The Tale of how Ivan Ivanovich Quarreled with Ivan Nikiforovich,” focusing on the way the narrator’s own disjointed prose morphs and distorts the already unstable world of Mirgorod. It identifies five disruptive rhetorical devices: transformative names, fantastic similes that turn into equalities, “too much information” similes (that compare an object to too many different things), “not enough information” similes (that declare an object incomparable, unlike anything at all), and illogical lists. It reads the famous final image of Mirgorod as an undifferentiated grey wasteland as evidence of the destruction metaphoric language can wreak in the world of Gogol’s fiction. The endless transformations wrought by narrator and characters alike (from the equation of Ivan Ivanovich to a gander that starts the quarrel, to the narrator’s transformative similes) take their toll. People and things lose their distinctiveness, and everything in Mirgorod starts to resemble everything else.       

Грета Мацнер­-Гор

Гоголевский язык нестабильности: “Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем” и проблема идентичности

Эта статья рассматривает темы изменчивости и неустойчивости в Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, в частности, то, как метафорический язык рассказчика изменяет и искажает художественный мир повести. Автор статьи концентрируется на пяти риторических фигурах: на именах, способных к трансформации; на сравнениях, которые неожиданно становятся тождествами; на тех моментах, когда рассказчик сравнивает один и тот же предмет со многими разными предметами или утверждает, что какой-либо предмет несравним (его ни с чем невозможно сравнить); и на нелогичных перечислениях. С точки зрения автора статьи, последний образ, который появляется в повести—образ монотонного, серого Миргорода—свидетельствует об опасности метафорического языка в художественном мире Гоголя. Нестабильная идентичность персонажей, трансформирующиеся сравнения и имена, которыми изобилует Миргород, побеждают.  Все в городе оказывается похожим на все, единство идентичности разрушается раз и навсегда.

_____________________________________________________________________                        

Gary Rosenshield

Dostoevsky’s Notes from the House of the Dead: The Problem of Pain

There are relatively few literary landmarks before the twentieth century in which physical pain figures prominently. Though the representation of physical pain is also rare in nineteenth-century Russian literature, in several works of Tolstoy and Dostoevsky, physical pain plays a surprisingly vital role. Whereas In War and Peace and The Death of Ivan Ilyich, pain is tied to the revelation of truth, in Dostoevsky's Notes from the House it is much more linked, as in Aeschylus, Sophocles, and Dante, with the problem of justice. But Dostoevsky ranges much further in his portrayal of power, exploring the links between pain and class, pain and power, and pain and humiliation. He also does not confine himself to the victims of pain, the recipients of corporal punishment, he shows as much interest in its perpetrators.  Nor does he present the narrator, Alexander Petrovich Goryanchikov, as an objective observer. The narrator sometimes imagines himself a victim, however, as a member of the ruling classes, he, too, is implicated in that terrible practice of inflicting pain-- corporal punishment -- that he presents as endangering the moral fiber of the nation.

Гари Розеншильд

Записки мервого дома Достоевского: Вопрос о боли

В западной литературе до двадцатого века существует относительно мало литературных памятников, в которых концепция физический боли играла значительную роль. Хотя изображение боли редко встречается в русской литератре двенадцатого века, в некоторых произведениях Толстого и Достоевского физическая боль сильно влияет на все происходящее. В романах Война и мир и повесть Смерть Ивана Ильича, боль тесно связана с отктытием правды, но в Записках из мертвого дома Достоевского, также как и в пьесах Эсхила, Софокла и Данте, физическая боль гораздо теснее связана с вопросом о справедливости. В изображении боли Достоевский идет дальше своих предшестников, анализируя ваимоотношения боли и сословия, боли и власти, боли и оскорбления. Он изображает психологическое состояние не только идущих на телесное наказание но и исполяющих, иногда с усердием, телесное наказание – так называемых палачей. Достоевский не изображает рассказчика, Александра Петровича Горячникова, как объективного наблюдателя. Хотя рассказчик иногда представляет себя как жертву, он хорошо понимает, что как представитель начальства и дворянства, то есть член правящих классов, он не без вины перед народом, но, на самом деле, является соучастником страшного общественного зла – прмменения телесного наказания – которое угрожает разрушить моральные основы русского государства.

_____________________________________________________________________                                                                                                                               

Henrietta Mondry

In Praise of Ethnic Dress: Konstantin Leontiev’s Politics of Diversity

This paper examines the nexus between Leontiev’s ideas on diversity in society and his representation of ethnic and quasi-ethnic male costumes of selected nationalities of Ottoman Turkey in the 1860s–1880s. Leontiev rejected the idea of race as a biological category. He praised ethnic diversity as part of his notion of complex diversity in society. While his model of society was based on biological principles, his views on ethnic cultural diversity were not related to the biological model of race.                                                    

Генриэтта Мондри

Хвала этнической одежде: политика разнообразия Константина Леонтьева

Данная статья ставит своей целью показать, как эстетические положения, основанные на социальной теории Константина Леонтьева, отражаются в описаниях народной одежды в его романах. Социальная теория Леонтьева была построена им на постулатах биологических наук.  В частности, ему принадлежит идея сложного цветения в природе и в социуме, основанная на многообразии видов в природе.  Его формализм был основан на идее деспотизма формы в природе. Леонтьев был дипломатом в Турции, где он познакомился с разнообразным по этническому составу населением. На основании многочисленных примеров из эссеистики и романов Леонтьева представляется возможным доказать, что писатель превозмог влияние таких теорий о внешности, как физиономика Лаватера, которая считается родоначальницей расовых теории 19 века. Уникальность позиции Леонтьева состоит в том, что он понимал этническое своебразие отдельных народов не вводя в принцип народности таксономий и иерархий, свойственных современной ему  концепции  расы.

_____________________________________________________________________

Marina Rojavin

If the Swallow Made the Prince Happy: Translating Wilde into Russian

When reading Oscar Wilde’s The Happy Prince and the translations by Kornei Chukovsky and by P. Sergeev and G. Nuzhdin, the reader discovers different characters and different stories. The choice of the names of the main characters and, consequently, the grammatical gender of the chosen names, guides the plot development in the three works to different situations, while the semantics of images associated with the chosen names affects the language and artistic images of the stories overall and calls the reader for dissimilar connotations and associations. This article shows whether the translations are faithful to the original, what allusions the depicted images evoke, and how the translations are perceived within the receiving culture.

Марина Рожавин

Сделала ли Ласточка Принца счастливым (Оскар Уайльд на русском языке)

Читая «Счастливого Принца» Оскара Уайльда и два перевода, выполненных К.И. Чуковским и П. Сергеевым и Г. Нуждиным, читатель обнаруживает разных героев и разные истории. Выбор имени и его грамматический род приводит развитие сюжета к различным ситуациям в трех историях. В то же время семантика образов, связанная с выбором имени, влияет на язык и на художественность текстов в целом, вызывая у читателя разные коннотации и ассоциации. В настоящей статье показывается, насколько переводы соответствуют оригиналу, какие аллюзии вызывают изображаемые образы, а также насколько переводы соответствуют контексту русской культуры. 


_____________________________________________________________________                                 

Geoffrey Cebula

Aleksandr Tufanov’s Ushkuiniki, Historicist Zaum', and the Creation of OBERIU

This article reconsiders the theories and legacy of the poet Aleksandr Tufanov in light of his long poem The Pirates of Novgorod [Ushkuiniki]. Tufanov was a major figure in two intersecting narratives of the late Russian avant-garde: the effort to theorize zaum´ poetry and the formation of OBERIU. Previous attempts to evaluate his role in these narratives have paid insufficient attention to Pirates and its importance to Tufanov’s understanding of zaum´. Centered around an integral reading of this neglected work, the present article argues that Tufanov gravitated steadily toward a conception of language as an idealized carrier of cultural memory and of the poet as a subjective bridge to the national past. This utopian view of language provides grounds for reinterpreting the reasons underlying his break with the future oberiuty Daniil Kharms and Aleksandr Vvedensky. Moreover, it allows us to contextualize Tufanov’s poetic project as a response to the historical traumas of the Revolution and the First World War, one that affirms a radical continuity between Soviet present and prerevolutionary past.

Джефф Цебула

«Ушкуйники» Александра Туфанова, историчная заумь, и возникновение ОБЭРИУ

В данной статье рассматриваются творчество и языковые теории поэта-заумника Александра Туфанова (1877–1943), в частности, его поэма «Ушкуйники» (1927). На основе подробного анализа этой поэмы автор прослеживает эволюцию теоретических взглядов Туфанова, который постепенно приходил к мнению о том, что его заумное творчество является особым видом культурной памяти, а он сам неким сверх-историческим «баяном» (певцом), соединяющим настоящее с минувшими этапами в развитии русской культуры. По мнению автора, именно такие взгляды Туфанова могли способствовать его разрыву c будущими обэриутами, Д.И. Хармсом и А.И. Введенским. В то же время, своеобразная историческая задача туфановской зауми дает нам основание понимать «Ушкуйников» в более широком контексте, как попытку определения отношений между советской действительностью и национальным прошлым.

_____________________________________________________________________

Oscar Swan

Sarah Palin był duży błąd [Sarah Palin was a big mistake]:AA and the in situ learning of Polish

Anne Applebaum, a well-known American journalist and author, has lived primarily in Poland for more than twenty years, working and raising a family. Formally untrained in Polish, she nevertheless has acquired sufficient facility in the language to give occasional interviews on Polish television, several of which have been recorded and placed on YouTube. The examination of the speech of these interview samples provides insight into the challenges faced by so-called ‘naturalistic’ English-speaking learners of morphologically complex languages. Rather than having acquired Polish exactly, Applebaum has developed what Seliker (1972) and followers have called a fossilized interlanguage, a personal linguistic system for interfacing between English and Polish, which she manipulates with remarkable skill. Rather than being idiosyncratic to Applebaum, features of this interlanguage are similar to what is described for American learners of morphologically complex languages in general, including ‘heritage speakers’ of these languages. Among other things this study underlines by extrapolation the importance of formal language training, along with the careful attendance to grammatical structure, at early stages of the language-learning process if language fossilization is to be avoided.

Oscar Swan

„Sarah Palin był duźy błąd”:  AA i nauka języka polskiego in situ.

Przedmiotem niniejszej pracy jest analiza osobliwego wariantu języka polskiego
mówionego, na podstawie materiału będącego zapisem wywiadów „na żywo”
udzielonych przez amerykańską dziennikarkę, która spędziła ponad dwadzieścia lat
w Polsce pracując i wychowując tam dzieci. Pomimo faktu, iż nigdy nie uczyła się
ona formalnie języka polskiego, nabyła wystarczających umiejętności językowych,
aby publicznie udzielać wywiadów dla polskiej telewizji. Niektóre z tych wywiadów,
związane z różnorodną tematyką, zostały nagrane i umieszczone na „YouTube.” Badanie cech językowych tych wywiadów od strony formalnej pozwala na analizę wielorakich trudności stojących przed tzw. „ naturalistycznymi”  anglojęzycznymi uczniami języka polskiego oraz języków morfologiczniezłożonych w ogóle. Zamiast przyswoić sobie struktury języka polskiego sensu stricto, osobie badanej udało się rozwinąć to, co Selinker (1972) i jego naśladowcy nazywają „interlanguage”, tj. system językowy leżący na granicy jednego języka (w tym przypadku rodzimego języka angielskiego) i drugiego (języka polskiego), który, w tym przypadku, jest manipulowany przez użytkownika w niezwykle zręczny sposób. Cechy tego „interlanguage” nie są typowe tylko dla naszego użytkownika, lecz przypominają cechy natywnych mówców języka angielskiego uczących się języków morfologicznie „trudnych” w ogóle, w tym „heritage speakers” tych języków. Niniejsza praca podkreśla potrzebę formalnej nauki języka strukturalnie trudnego, od pierwszego momentu kontaktu z nim, wraz z dokładną analizą jego struktur gramatycznych, w celu uniknięcia tzw. skostnienia językowego („language fossilization”).

VOLUME 57, NUMBER 3 Fall 2013

Ula Lukszo Klein

The Orientalist’s Gaze in Mariusz Wilk’s Wołoka

Mariusz Wilk’s 2005 travelogue/memoir Wołoka is the second in a series of works by Wilk about his life and travels in Northern Russia. Wołoka, perhaps more than the others, explicitly positions itself as a travelogue that emphasizes Wilk’s persistent interests in cross-cultural exchanges and self-discovery. This article explores the success of Wilk’s self-proclaimed tropa in light of recent work on postcolonial relations between Poland and Russia. Drawing on classic works of postcolonial theory by Gayatri Spivak, Edward Said, and Mary Louise Pratt, as well as more recent work on Polish postcolonial relations, I analyze the Orientalist bent of Wołoka. By examining Wilk’s role as the “monarch of all I survey,” his personal biases, as well as his rampant sexism, I argue that Wilk fails in his attempt to step beyond the relationship of Westerner and Other, even as he succeeds in challenging the dynamic of colonizer and colonized. Ultimately, Wilk’s work reveals his Orientalist gaze and the ongoing problematic relationship of Polish writers to Russia.

Ula Lukszo Klein

Spojrzenie orientalisty w Wołoce Mariusza Wilka

Wydany w roku 2005 opis podróży/pamiętnik pod tytułem Wołoka jest drugą z serii prac Mariusza Wilka na temat jego życia i podróży po północnej Rosji. Wołoka w większym być może stopniu niż pozostałe części całości, sytuuje się jako opis podróży, który podkreśla nieustające zainteresowanie Wilka zagadnieniami kontaktów pomiędzy kulturami z jednej i odkrywania samego siebie z drugiej strony. Autorka poniższego artykułu rozważa, na ile gatunek, który sam Wilk określa mianem tropy, pozwolił mu zrealizować postawione sobie zadania, w świetle nowszych prac na temat postkolonialnych zwiazków Polski i Rosji. W oparciu o klasyczne teksty teorii postkolonialnej autorstwa Gayatri Spivak, Edwarda Saida i Mary Louise Pratt, a także nowsze teksty omawiające polskie relacje postkolonialne, autorka analizuje orientalistyczną tendencję Wołoki. Poprzez analizę roli Wilka jako “monarchy wszystkiego, na co patrzę,” jego osobiste uprzedzenia, a także nieokiełznany seksizm, autorka dowodzi, że Wilkowi nie udaje się wyjść poza stosunek człowieka Zachodu oraz obcego, mimo że z powodzeniem kwestionuje on dynamikę pomiędzy kolonizowanym a kolonizatorem. Reasumując, proza Wilka stanowi dowód orientalizującego spojrzenia autora i problematycznego stosunku pisarzy polskich do Rosji.

_____________________________________________________________________

Pavlo Shopin

Voroshylovhrad Lost: Memory and Identity in a Novel by Serhiy Zhadan

The article deals with the issues of memory and identity in the latest novel by Serhiy Zhadan. The author argues that the novel operates according to the productive divergence between modern narrative structure and postmodern narrative strategy. From the classical modernity’s vantage point, the novel can be read as a grand narrative of a redemptive journey of the main protagonist, which serves the purpose of familiarizing the readers with Ukraine’s recent past and its forgotten, neglected borderland inhabitants. As a postmodern work of art, however, Voroshylovhrad opens up new gaps in the interpretation of cultural memory and revisits the common understanding of the past, memory, forgetting, and the possibility of integrating Ukrainian society. While not unconditionally debunked, the modern narrative structure is destabilized by the postmodern narrative strategy, which is deployed most effectively in the trope of memory in the novel.

Павло Шопін

Втрачений Ворошиловград: пам’ять та ідентичність у романі Сергія Жадана

У статті мова йде про пам’ять та ідентичність у романі Сергія Жадана «Ворошиловград». Автор статті стверджує, що в романі закладено протиставлення сучасної композиції та постмодерністської наративної стратегії. З класичної точки зору сучасної літератури роман може бути інтерпретований як великий наратив спокутної подорожі головного персонажа, який служить меті ознайомлення читача з недавнім минулим України, а також з її забутими та маргіналізованими мешканцями на кордоні простору і часу. Як твір постмодерністського мистецтва «Ворошиловград» розкриває лакуни в інтерпретації культурної пам’яті та критично переосмислює загальноприйняте розуміння минулого, пам'яті та можливості інтеграції українського суспільства. Незважаючи на те, що сучасна композиція не спростовується в романі, постмодерністська наративна стратегія, найбільш ефектно передана через тропи пам’яті та ідентичності, порушує структурну цілісність твору.

_____________________________________________________________________

LONNY HARRISON

The Numinous Experience of Ego Transcendence in Dostoevsky

This paper responds to recently debated questions of “reading Dostoevsky religiously” by investigating themes of personal transformation and ego transcendence in his works. They are seen as the writer’s chief response to the crisis of modernity. Contrary to conventional wisdom that sees a uniquely Russian derivation of his religious ideas, recent studies argue that motifs of Eastern Orthodoxy are occasional, and mostly peripheral in his novels. The present essay concurs that religious ideas in Dostoevsky have a syncretic foundation, and argues that his religious themes center on the idea of authentic self, elements of which emanate from sources familiar to Dostoevsky in syncretic philosophy of German Romanticism and Neoplatonism. Instances of visionary experience, epiphany, and personal insight in Dostoevsky’s narratives posit the reality of transcendent awareness where authentic self is aligned with primary consciousness beyond the ego or apparent self. Prince Myshkin, Elder Zosima, and Alyosha Karamazov are discussed as examples of inwardly illumined characters, who typify embodiments of the authentic self revealed by insight of a numinous quality. These works and selected nonfiction writings are cited to show that the focal point of Dostoevsky’s critique of modern secular reason and so-called rational egoism is the pre-modern idea that authentic self is revealed by a moral and aesthetic vision emanating from a transcendent order of being.

Лонни Харрисон

Мистический опыт преодоления эго в произведениях Достоевского

В продолжение дискуссии о «религиозном прочтении Достоевского», данная работа исследует темы трансформации личности и преодоления эго в произведениях Достоевского, как ответ писателя на кризис эпохи модерна. Вопреки общепринятому мнению о русских корнях его религиозных идей, недавние исследования показали, что мотивы православия являются случайными и в основном периферийними в романах Достоевского. Данная статья подтверждает, что религиозные воззрения Достоевского имеют синкретическую основу и утверждает, что религиозные темы в его произведениях базируются на идее подлинной сущности собственного «я», происходящей из синкретической философии немецкого романтизма и неоплатонизма, с которой был знаком Достоевский. Моменты визионерского опыта, прозрения и самопознания в его произведениях постулируют реальность трансцендентного сознания, где собственное «я» соответствует первичному сознанию вне эго или явной личности. Князь Мышкин, старец Зосима и Алеша Карамазов рассматриваются как примеры просветленных личностей, которые являются вариантами подлинного «я», выявленного проникновением в суть сверхъестественного. Примеры из романов и рассказов, публицистики и частной переписки писателя приведены с целью показать, что критика Достоевским современного понимания разума, в особенности так называемого «разумного эгоизма», сходна с архаичными идеями, объясняющими, как подлинный «я» раскрывается в нравственном и эстетическом свете, происходящем из трансцендентной сферы бытия.

_____________________________________________________________________

CHLOË KITZINGER

“This Ancient, Fragile Vessel”: Degeneration in Bely’s Petersburg

This article examines the theme of degeneration in Andrei Bely’s Petersburg (Peterburg, 1916). A major cultural paradigm in late nineteenth and early twentieth century Europe, degeneration theory drew on the discourses of the social and natural sciences to describe and explain humanity’s perceived deterioration over time, positing a malignant interaction between heritable and environmental factors. The hero Aleksandr Ivanovich Dudkin's description of an insidious “illness [bolezn']” infecting the city hints at the novel's interest in this theoretical framework. Symptoms of biological degeneration and decadence characterize both Dudkin himself, and the novel's other main heroes, Nikolai Apollonovich and Apollon Apollonovich Ableukhov. In a close reading of the Ableukhov and Dudkin plotlines, the image of degeneration emerges as a thread uniting the novel's heroes both to one another, and to the city in which their story unfolds. This analysis suggests that the degeneration of Petersburg’s heroes extends to its modernist narrative, offering a paradoxical model for the innovative form of the novel itself.

Хлоя Кицингер

"Этот ветхий, скудельный сосуд": вырождение в романе Белого Петербург

В данной работе рассматривается тема вырождения в "Петербурге" Андрея Белого (1916). Теория вырождения, представлявшая собой важную культурную парадигму в Европе конца XIX - начала XX века, описывала и объясняла ухудшение человечества с точки зрения общественных и естественных наук, и настаивала на губительном взаимодействии между наследственными факторами и влиянием окружающей среды. Идея вездесущей и коварной "болезни," выраженная в романе прежде всего Александром Ивановичем Дудкиным, указывает на причастность романа к этой теоретической рамке. Симптомы вырождения и декадентства характеризуют и самого Дудкина, и других главных героев романа, Николая Аполлоновича и Аполлона Аполлоновича Аблеуховых. Образ вырождения соединяет героев романа и друг с другом, и с городом, в котором развертывается их история. Цель настоящей работы показать, что вырождение переносится с героев "Петербурга" на саму повествовательную ткань романа и служит моделью для формы романа в целом.

_____________________________________________________________________

IRENE MASING-DELIC

Nabokov’s Mary as a Tragicomedy of Errors and Homage to Blok

In the émigré Berlin pension where Mary’s protagonist, the ex-white guard Ganin, lives and in which his rival for Mary’s affection, Alferov, settles, misconceptions about each other’s past, ideological positions, and behavioral motivations abound. Most deluded of all is Ganin who is convinced that Mary, now Mrs. Alferov and on her way from Soviet Russia to join Mr. Alferov, “still loves” him. He finds confirmation for his misguided assumptions in her love letters written to him during the Civil War, which he has kept over the years of emigration. A careful perusal of these letters indicates however that already in Russia Mary was considering other options than Ganin, including Alferov. More generally, there are indications that Ganin, when remembering the past, idealizes his Mary who may well have been a much less “poetic” creature than he recalls.

In fact, the recreation of his and Mary’s romance, which Ganin undertakes while wandering the streets of Berlin to a remarkable extent parallels the mythology of Aleksandr Blok’s Beautiful Lady, who is followed by fickle Columbine and finally vulgar Kat’ka in the poem The Twelve. This is a work by Blok that Nabokov detested but he used it for his own Mary-myth, especially in regard to the symbolic equation of the Beloved and the Homeland (Rodina). Blok’s impact on Nabokov’s writing is often seen as dwindling when the latter turns to writing prose. In Mary, Blok’s “poetic trilogy” (the three volumes of his poetry) strongly impacts the thematic structure of Nabokov’s novel, wherefore—in spite of all the reservations Nabokov may have had about Blok’s attitudes to the October Revolution—his Mary emerges as a distinct homage to Blok. Accepting the Blokian dictum that “youth has passed” and cannot be returned, Ganin bids farewell to Mary and any dreams about returning to Russia.

Ирэн Мазинг-Дeлич

Нaбoкoвскaя “Maшeнькa” кaк траги-комедия ошибок и кaк дань уважения Блoку

В берлинскoм пансионе для эмигрантов, гдe пpоживает бывший бeлoгвардеец Ганин, главный герой нaбoкoвскoгo рoмaнa “Maшeнькa,” и гдe недавно поселился его соперник в борьбе за любовь Машеньки, господин Aлферов, взаимные недоразумения насчет прошлого, идеологии и поступков постояльцев изобилуют. Главной жертвой подобных недоразумений является сам Ганин, убежденный, что Машенька, едущая к мужу Aлферову из Советского Союза, по-прежнему любит только его, Ганина. Подтверждение своим предположениям он находит в ее письмах времен гражданской войны, которые он сохранил; перечитывая их, он предается волшебным воспоминаниям. Oбъективный читатель, при внимательном прочтении этих писем, однако, обнаружвает, что воспоминания Ганина вряд ли соответсвуют действительности и, что уже в России Машенька подумывала о возможности других любовных связей, в том числе и с Aлферовым. Вспоминая прошлое, Ганин идеализирует свою Машеньку и их «роман». Она, судя по некоторым проскальзывающим чертам характера и поведения героини, была менее «поэтическим созданием», чем видится Ганину через призму его ностальгии.

Воспоминания, которым Ганин предается, бродя по улицам Берлина, на самом деле, воспроизводят Блоковский миф о Прекрасной Даме, которую заменяют «картонная невеста» Коломбина и вульгарная Катька из «Двенадцати». Набоков, который очень не любил «Двенадцать», все же использовал образ Катьки в своей мифологии «Прекрасной Машеньки», “изменившей свой облик.” Считается что влияние Блока на Набокова стало ослабевать после того, как он обратился к прозе. Структура «Машеньки», однако, во многом определяется блоковской трилогией (три тома его поэзии). В результате, несмотря на набоковское неприятие «Двенадцати», его роман - дань уважения Блоку, так как «первая любовь» никогда не забывается, что бы ни случилось впоследствии. «Не забыть» не значит «повторить». Ганин понимает, что “молодость прошла” и прощается с мечтой о воссоединении с Машенькой, как и с мечтой о возврате в Россию.

_____________________________________________________________________

ADRIAN WANNER

Lolita and Kofemolka: Vladimir Nabokov’s and Michael Idov’s Self-Translations from English into Russian

Michael Idov is the first writer since Vladimir Nabokov to self-translate a novel from English into Russian. His 2009 debut novel Ground Up was published under the title Kofemolka in Moscow. Idov’s translation was clearly done in dialogue with Nabokov’s 1967 russification of Lolita. Lolita and Ground Up both present formidable challenges to a Russian translator. This article compares the various translational strategies that the two writers have adopted to render American popular culture and slang, bilingual puns, foreign accents, sound effects, and poetry. While Nabokov’s self-translation of Lolita has received a rather mixed reception, Idov’s Russian version of Ground Up was an unquestionable success with Russian readers. Both Nabokov and Idov expressed disappointment with their Russian self-translations and proclaimed them to be inferior to the American original of their novels. Nevertheless, given that the practice of self-translation conflates the roles of author and translator, reading the English and Russian versions of Lolita and Ground Up/Kofemolka side by side can yield valuable insights and allows for a fuller, stereoscopic understanding of the text.

Адриан Ваннер

Лолита и Кофемолка: Автопереводы Владимира Набокова и Михаила Идова с английского на русский

Михаил Идов – первый писатель со времен Владимира Набокова, осуществивший автоперевод своего романа с английского на русский язык. Его опубликованный в 2009 г. роман-дебют «Ground Up» вышел в Москве под названием «Кофемолка». Перевод Идова сделан в явном диалоге с набоковской русской версией «Лолиты» 1967 года. Оба романа заключают в себе выдающиеся трудности для переводчика. Статья сопоставляет разнообразные стратегии перевода, которые эти два писателя выбирают, чтобы передать американскую поп-культуру и сленг, двуязычную игру слов, иностранный акцент, звуковые эффекты и поэзию. В то время как набоковский автоперевод «Лолиты» был воспринят неоднозначно, русская версия романа Идова пользуется безусловным успехом у русского читателя. Как Набоков, так и Идов высказывали свою неудовлетворенность результатом автоперевода с английского на русский и заявляли, что русская версия их романов уступает своему американскому оригиналу. Тем не менее, поскольку практика автоперевода предполагает слияние роли писателя и переводчика в одном лице, одновременное чтение английской и русской версий романов «Лолита» и «Ground Up/Кофемолка» дает более глубокое и полное понимание текста за счет определенного «стереоскопического» эффекта.

_____________________________________________________________________

VOLUME 57, NUMBER 2 SUMMER 2013

FORUM ARTICLES

Katy Sosnak

The Many Faces of Raskolnikov: Преступление и наказние as 1950s Popaganda

This article examines one of the many stages in the “afterlife” of Fyodor Dostoevsky's Prestuplenie i nakazanie through two graphic novel adaptations from 1950s Japan and America: Tezuka Osamu's Tsumi to batsu (Crime and Punishment, 1953) and Rudy Palais's Classics Illustrated: Crime and Punishment (1951). The former represents a political allegory of Japanese national trauma in the postwar period (1945-56), while the latter reveals traces of McCarthyism and anti-Semitism during the Cold War in America. Approaching Prestuplenie i nakazanie through the lens of both popular art and propaganda (popaganda), the author’s reading demonstrates not only how different cultures and historical epochs interpreted Dostoevsky's classic, but also the ways in which visual representation may shed light on certain properties of the original text—namely the novel's political potential.

Кейти Соснак

Разные лица Раскольников: Преступление и наказние кад Попаганда 1950-х лет

Настоящая статья обращается к «загробной жизни» (известный термин Вальтера Беньямина) романа «Преступление и наказание» (1866) Ф.М. Достоевского в Японии и в Америке в пятидесятые годы. В обеих адаптациях роман превратился в комиксы, или что касается японской адаптации, в «мангу». В статье рассматривается, как история Родиона Раскольникова пересказывается в Иллюстрированной классике и манге Тезуки Осаму. В японской адаптации утверждается, что недавняя история японского участия во Второй мировой войне формирует Раскольникова, который, как неудавшийся сверхчеловек, становится метафорой послевоенной японской личности. В американской адаптации утверждается, что современный процесс Этель и Юлиуса Розенбергов играет роль в изображении Раскольникова, который похож на еврея. Таким образом, обе адаптации действуют как попаганда, т.е. отражают не только то время, когда писались, но и взаимодействие илеологии и массовой культуры.

_____________________________________________________________________

Michel De Dobbeleer and Dieter De Bruyn

Graphic Grotesque? Comics Adapatations of Bohumil Hrabal and Bruno Schulz

Although the practice of adapting the classics of world literature into the comic medium has always been popular, there seems to be a shift in preference away from the classical adventure stories toward the more experimental (or, at least, less realist and “adaptogenic”) texts from the literary canon. If we concentrate on the “Slavic” situation, among the more recent graphic narrative adaptations we do not discover only the usual suspects with a rich adaptation history such as Lev Tolstoy and Fyodor Dostoevsky, but also less obvious names such as Bohumil Hrabal (Une trop bruyante solitude (2004) by Lionel Tran, Ambre, and Valérie Berge) and Bruno Schulz (Heimsuchung und andere Erzählungen von Bruno Schulz (1995) by Dieter Jüdt).

This essay explores the Hrabal and Schulz examples in order to tackle the question of the adaptability of modernist or at least less realist – in this case: grotesque – literature into visual artistic media – in this case: comics. As Linda Hutcheon has demonstrated, adaptations are the result of a complex process of “creative reinterpretation” and “extensive, particular transcoding”. What this essay focuses on, therefore, is whether, and if so, how these graphic narrative adaptations of modernist fiction have reinterpreted and transcoded the typically grotesque features of their literary counterparts.

The analysis shows that comics adapters can choose, on multiple levels, between a plethora of more or less medium-bound devices to compensate in an inventive way for the so-called “sacrifices” made during the adaptation process. In their adaptation Tran, Ambre and Berge, while omitting the more ludicrous traits of Too Loud a Solitude, managed to retain the intriguing complexity of both the content and the form of the protagonist’s inner musings over his own tragedy. Jüdt, for his part, may have sacrificed part of the equivocality of Schulz’s phantasmagoric literary world, but he clearly succeeded in visually rendering the grotesque imagery, the semiotic density as well as the narrative salience of the adapted text. As critical readings of their literary counterparts, finally, Jüdt’s work hints at the dominance of semiosis over mimesis in Schulz’s stories, whereas the Hrabal adaptation demonstrates the universal applicability of the novella’s humanist theme.

Michel De Dobbeleer a Dieter De Bruyn

Grafická groteska? Komiksová adaptace děl Bohumila Hrabala a Bruna Schulze

Esej analyzuje grafickou narativní adaptaci románu Bohumila Hrabala Příliš hlučná samota (Une trop bruyante solitude, 2004), autoři: Lionel Tran, Ambre a Valérie Berge, a povídek Bruna Schulze Heimsuchung und andere Erzählungen von Bruno Schulz (1995), autor: Dieter Jüdt, za účelem vyrovnat se s otázkou adaptovatelnosti modernistického, přinejmenším méně realistického – v tomto případě groteskního - literárního textu do umělecké podoby prostřednictvím vizuálních médií, v tomto případě do podoby komiksu. Rozbor ukazuje, že tvůrci komiksu mají k dispozici velké množství prostředků mnohovrstevné úrovně, více či méně vázaných na média, s jejichž pomocí kreativním způsobem kompenzují ty stránky originálu, které museli během v procesu adaptace tzv. “obětovat”. Přestože Tran, Ambre a Berge ve své adaptaci Příliš hlučné samoty vypouštějí některé směšně absurdní rysy díla, dokázali zachovat poutavou celistvost obsahu a formy ve vnitřní hloubavosti protagonistů přesahující jejich vlastní tragédii. Jüdt naopak “obětoval“ onu část Schulzova fantasmagorického literárního světa, která se může jevit jako dvojznačná, avšak vizuální ztvárnění groteskních představ adaptovaného textu, jeho sémiotickou hustotu, stejně jako narativní výraznost lze hodnotit jednoznačně jako zdařilé.

Michel De Dobbeleer i Dieter De Bruyn

Groteska grafyczna? Adaptacje komiksowe dzieł Bohumila Hrabala i Brunona Schulza

Artykuł skupia się na dwóch adaptacjach tekstów literackich autorstwa Bohumila Hrabala (Lionel Tran, Ambre, i Valérie Berge, Une trop bruyante solitude (2004)) oraz Brunona Schulza (Dieter Jüdt, Heimsuchung und andere Erzählungen von Bruno Schulz (1995)) w ramach kwestii adaptacyjności literatury modernistycznej albo przynajmniej w mniej stopniu realistycznej – w tym wypadku: groteskowej – do wizualnych mediów artystycznych – w tym wypadku: komiksu. Analiza pokazuje, że adaptując w formie komiksowej ma się do dyspozycji, na różnych poziomach, cały wachlarz mniej lub bardziej specyficznych (dla danego środku) chwytów kompensujących w sposób kreatywny tak zwane “ofiary” w wyniku procesu adaptacyjnego. W swojej adaptacji Tran, Ambre i Berge, omijając cechy bardziej absurdalne Zbyt głośnej samotności, potrafili zachować intrygującą złożoność zarówno treści jak i formy kontemplacji wewnętrznych bohatera o swojej tragedii. Jüdtowi natomiast, chociaż był zmuszony zrezygnować z części niejednoznaczności świata literackiego Schulza, świetnie udało się przekazać w formie wizualnej zarówno obrazy groteskowe, gęstość semiotyczną, jak i znamienność narracyjną tekstu adaptowanego.

_____________________________________________________________________

José Alaniz

The ([Post-] Soviet) Zone of Dystopia: Voronovich/Tkalenko’s Sterva

Adapting concepts and settings from the “stalker” stories inaugurated by the classic sci-fi novel Roadside Picnic (Piknik na obochine, 1972) by Boris and Arkady Strugatsky, elaborated upon in the film Stalker (1979) by Andrey Tarkovsky and reinvented as a militaristic “first-person shooter” video game S.T.A.L.K.E.R.: Shadow of Chernobyl (2007) by the Ukrainian developer GSC Game World, the landmark 2010 Russian graphic novel Sterva by Andrey Tkalenko and Elena Voronovich traverses a transmedial “stalkerverse” that intersects prose, cinema, screenwriting, fan fiction, video games, manga, and much else. The work’s startling visual/verbal heterogeneity of sources speaks to the comics medium’s capacities for bridging different media while maintaining a coherent, multi-layered message in a Russian context. While not explicitly a “political” work, Sterva reflects the dark cynicism and anomie of much youth culture in the Putin/Medvedev era, evoking as well the lingering specter of Soviet atrocities. Its action set-pieces; the trauma processed by numerous characters, including its heroine; and most of all, its intricately metaphorized depictions of the post-apocalyptic “Zone” through unique comics techniques, all betray the spectre of the Russian 20th century and its horrors. The foregoing demonstrates the decades-long adaptability of the Strugatskys’ original concepts across several media, arguing for the viability of the Russian graphic novel in a market traditionally hostile to comics.

Хосе Аланиз

([Пост-] Cоветская) зона дистопии: «Стерва» Ткаленко и Воронович

Адаптируя концепции и контексты «сталкеровской» истории, впервые предложеные классическим научно-фантастическим романом «Пикник на обочине» Бориса и Аркадия Стругацких (1972), разработаные далее в фильме «Сталкер» Андрея Тарковского (1979), и вновь рождённые в милитаристской, "шутер от первого лица" видеоигры «S.T.A.L.K.E.R: Тень Чернобыля» (2007) и в её продолжениях, предлагаемых украинской компанией GSC Game World, знаменательный русский графический роман «Стерва» Андрея Ткаленко и Елены Воронович (2010) проходит через некий транс-жанровый "сталкеровский мир," возникший на пересечении прозы, кино, сценаризма, фанфика, видеоигры, манги и многих других жанров. Поразительная визуальная и словесная гетерогенность источников произведения говорит о возможностях комикса соединять различные жанры, сохраняя при этом связное многослойное значение в российском контексте. Не будучи явным «политическим» произведением, «Стерва» отражает чёрный цинизм и аномию большой части молодёжной культуры в эпоху Путина / Медведева, а также всё ещё присутствующий призрак советской кошмарности. Ключевые действия прозведения, травмы перенесённые его многочисленными персонажами, в том числе его героиней, и, более всего, его сложно метафоризированые изображения пост-апокалиптической "Зоны," достигнутые уникальными методами комикса, все представляют призрак российского 20-го века и его ужасы, демонстрируя многолетнюю адаптивность оригинальных концепций Стругацких в многочисленных жанрах и приводя доводы в пользу жизнеспособности российского графического романа на рынке традиционно враждебном комиксу.

_____________________________________________________________________

ARTICLES

Kristina Toland

Rozanov’s Prosopopeia: Voices from Beyond the Grave of Autobiography

During the period of 1911 to 1918 Vasilii Rozanov produced a number of autobiographical works that venture beyond life writing into other literary forms and even forms of visual communication. Although incorporating photos and other documents into texts has become a common feature in autobiographical writing, Rozanov’s practice of combining physically altered family photos and facsimile reproductions of his original handwriting with printed text remains unique. As used in his 1912-1915 small experimental publications, these images are integral to his “fallen leaves” genre and to the physical format of the book. As this paper will demonstrate, Rozanov’s original use of photographic images in his autobiographical writings, together with his critique of the written word, presages and contributes to the ongoing critical discussion of the representative potential and limitations of visual and textual forms of self-documentation. While expanding on Shklovskii’s inspired yet cursory observations, this paper further contextualizes Rozanov’s approaches to various forms of self-documentation in terms of indexicality. Expressing his specific dissatisfaction with the inadequacy of language, Rozanov critiques not only literary conventions, but language as a system of symbolic communication that encompasses various forms of signs. Furthermore, Rozanov’s literary experiment illuminates the peculiar death associations that permeate both the medium of photography and the autobiographical text. Rozanov’s “fallen leaves” serve as both the physical records of corporeal materiality and their opposite—as metaphors for non-existence.

Кристина Анатолиевна Толанд

Prosopopeia Розанова: голоса из могилы автобиографии

Созданные в период с 1911 по 1918 гг. автобиографическиe произведения Василия Розанова выходят за рамки традиционных жанровых норм, совмещая в себе экспериментальные нарративные приемы. Heсмотря на то, что включeние в тексты фотографий и другиx документов со временем переросло в устойчивую для автобиографических техтов практику, такие Розановские приемы, как совмещение измененных семейных фотографий и факсимильныx репродукций первоначальных рукописных фрагментов с печатным текстом книги остаются уникальными для жанра явлениями. Oригинальное использование Розановым фотографий в его автобиографических сочинениях, наряду с его концептуальной критикой печатного и даже письменного словa, предвещает последовавшие поиски в области применения в художественном тексте визуальных и текстовых форм документации. Oтталкиваясь от замечаний Шкловского, этa статья трактует подходы Розанова к различным типам "индексации" и воспроизведению и каталогизации явлений и событий с целью наиболее точного воссоздания авторской жизни. Выражая свою неудовлетворенность ограниченными возможностями литературного текста в узком понимании этого слова, Розанов ищет новые подходы к языку как к универсальной символическoй системе коммуникации, которая включает в себя различные формы индексов и знаков.

_____________________________________________________________________

James McGavran

Laughing like a Child in Two Mayakovsky Poems

According to Vladimir Mayakovsky’s autobiography I Myself, the uniqueness of his sense of humor was impressed upon the poet at an early age (see the section entitled “1st Memory”). Taken at face value, his memoir reveals that for as long as he could remember, he was a stand-alone figure with regard to humor: he found it where others did not, or rather, he created it where others were unprepared or unable to see it. Mayakovsky’s concept of laughter, moreover, was divided into two opposed spheres: the adult and the children’s, the official and the unofficial. Adult, official laughter was the laughter of a depersonalized group at an individual, and children’s laughter entailed a sort of acting out or performance on the part of that individual. Individual opposition to mob laughter emerges as a central thematic concern in two of Mayakovsky’s poems of the 1910s, “Violin and a Bit Nervously” (1914) and “Being Good to Horses” (1918). In both poems, Mayakovsky allies himself as speaker with a lone victim of widespread scorn, offering idiosyncratic consolations that utilize his own humor—a humor steeped in the language and attitudes of childhood—as an antidote to and shield from vicious laughter. Viewed as depictions of public laughter and Mayakovsky’s private response to it, the poems provide interesting commentary on the theories of Charles Baudelaire and Henri Bergson. Close reading of the poems highlights these connections and ultimately reveals the positive and negative potential of laughter in Mayakovsky’s poetics—its power to create or destroy, unite or alienate.

Джеймс МакГавран

Взрослый и детский смех в двух стихотворениях Маяковского

Судя по его автобиографии «Я сам», Маяковский очень рано осознал уникальность своего чувства юмора (см. отделение под названием «1-е Воспоминание»). По словам поэта, он на протяжении всей своей жизни находил юмор, или скорее создавал его, там, где другие меньше всего его ожидали. Более того, его понятие о смехе разделилось на две сферы: взрослую и детскую, официальную и неофициальную. Взрослый, официальный смех был смехом толпы над индивидуумом, который оторвался от нее, а детский смех представлял собой некое разыгрывание или спонтанную игру. Противостояние поэта групповому, уличному смеху стало тематикой двух его ранних стихотворений: «Скрипки и немножко нервно» (1914) и «Хорошего отношения к лошадям» (1918). В обоих произведениях поэт демонстративно соединяет себя с жертвой всеобщего презрения и осмеивания, выговаривая эксцентрические слова утешения, которые используют его личное, уникальное чувство юмора—юмора большого ребенка—как противоядие от злого, группового смеха. Эти стихотворения, как изображения общественного смеха и реакции поэта на такой смех, вступают в интереснейший диалог с теориями Бодлера и Бергсона. Подробный анализ стихотворений Маяковского раскрывает эти связи и показывает положительный и отрицательный потенциал смеха в его творчествe—его созидательную, или, наоборот, разрушительную мощь.

_____________________________________________________________________

Hyug Ahn

Lexicalization Pattern of the Verbs of Speaking: Categorical Compositionality in Russian

The purpose of this essay is to describe the category structure of Verbs of Speaking in Russian. A Speech event is realized variously in a complicated event structure. Traditionally the meaning of a linguistic unit can be considered discomposable into parts, and the reassembly of the parts produces the meaning, but a number of units in natural language have already shown that this decomposition theory does not explain all cases. Instead of this semantic decomposition theory, in the present study network analysis is used. A network analysis can be divided into micro and macro network analyses: The micro network analysis involves the constructional characteristics of the verbal phrases, while the macro network analysis pertains to a group of words with conceptual similarities. In other words, this network analysis is an attempt to investigate the meaning of a language unit integrating conceptual and morphosyntactic approaches. This integration method may represent both the inherent semantic structure and the status of the unit in the whole lexicon more effectively than the decompositional approach. This method is similar to WordNet in a way, but it is different in its method of investigation. For a network analysis of говорить, it is necessary to analyze semantic descriptions of говорить in Russian interpretative dictionaries, and this means that we use existing descriptions and examine current lexicographic theories. Simultaneously this method helps to reduce the number of subjective interpretations on the part of the researcher. Using the Russian National Corpus is another way to examine existing theories and semantic descriptions. This research intends to find a way of testing the current theories and of describing the use of a language unit more accurately and empirically.

Keywords: Russian, Speech act verb, Semantic structure, Network, Thesaurus, Construction, Categorical compositionality

Хьюг Ан

Модель лексикализации глаголов говорения: Категориальная композиция в русском языке

Целью данной статьи является семантическая характеристика глаголов говорения в русском языке. Речевое событие реализуется различно в сложной структуре события. Значение языковой единицы может рассматриваться как сумма разлагаемая на части, и кроме того, сборка этих частей производит тот же самый смысл. Тем не менее, это не всегда можно разложить каждое значение на части. Вместо теории разложения, анализ с помощью концепции сети может помогать нам понимать сущность семантической системы. Анализ микро-сети включает в себя конструкционные характеристики данной фразы, в то время как макро-сети относится к группе слов с концептуальным сходством. В частности, этот анализ сети является попытка исследовать значение языковой единицы путем интеграции концептуальных и морфосинтаксических перспектив. Этот метод интеграции может представлять собой как описание семантической структуры и концепции лексики в целом более эффективно, чем расчлененное подход. Необходимо проанализировать семантические описания говорить на русском толковании словарей. Можно использовать существующие описания и изучения текущих лексикографической теории. Одновременно, этот метод помогает уменьшить количество субъективных интерпретаций со стороны исследователя. Использование Национального корпуса русского языка является еще одним способом для изучения существующих теорий и семантического описания. Это исследование тестирует современные теории и пытается описать использования языковой единицы более точно и эмпирически.

_____________________________________________________________________

VOLUME 57, NUMBER 1 SPRING 2013

Stijn Vervaet

Facing the Legacy of the 1990s: Saša Ilić’s Berlinsko okno

This article explores how questions of collective memory, more specifically those connected to the traumatic legacy of the 1990s in Yugoslavia, are addressed in Saša Ilić’s novel Berlinsko okno (The Berlin Window, 2005). At the heart of Berlinsko okno is the idea that, not unlike post-1989 Germany, Serbia should confront its recent past, especially its role in the wars of Yugoslav succession. This article argues that Ilić’s novel does not merely attempt to give a voice to the nameless victims of the recent Yugoslav wars, to those whom Shoshana Felman calls ‘the expressionless’. Calling attention to the politics of forgetting in Serbia, Berlinsko okno also urges the reader to think of what Jean-François Lyotard has called ‘the immemorial’, that which can be neither remembered nor forgotten. An analysis of the Brechtian intertext of the novel, then, reveals how Ilić’s novel connects the ethics of remembering with the politics of representation. Emphasizing the task of not forgetting the victims of the violence of the 1990s, the novel provocatively engages in the current debate among Serbian writers and literary critics about the social role and political relevance of literature today

Stijn Vervaet

Suočavanje s nasleđem 1990-ih: Berlinsko okno Saše Ilića

Rad istražuje pitanja kolektivnog pamćenja, i konkretnije traumatsko nasleđe 1990-ih u Srbiji, na primeru Berlinskog okna (2005), prvog romana srpskog pisca Saše Ilića. U samoj srži romana je ideja da Srbija treba da se suoči sa svojom nedavnom prošlošću, naročito sa svojom ulogom u krvavom raspadu Jugoslavije. U radu se predlaže čitanje Berlinskog okna kao romana koji predstavlja svojevrstan spomenik žrtvama nasilja 1990-ih na prostoru Jugoslavije. Dokazuje se da roman ne samo daje glas bezimenim žrtvama skorašnjih ratova na tlu Jugoslavijeonima koje je Shoshana Felman nazvala ‘the expressionless’već i istovremeno svedoči o užasu njihovog ućutkivanja. Pored toga, roman skreće pažnju na politiku zaborava u Srbiji i podstiče čitaoca da misli ono što je Lyotard nazvao ‘imemorijalno’ono što ne može niti da se zapamti (predstavi), niti da se zaboravi(izbriše). Analizom Brechtovskog interteksta se, na kraju, pokazuje kako Ilićev roman povezuje etiku sećanja s politikom reprezentacije. Naglašavajući da je zadatak celog srpskog društva da ne zaboravi žrtve nasilja 1990-ih, roman provokativno učestvuje u tekućoj debati među srpskim piscima i književnim kritičarima o socijalnoj ulozi i političkoj relevantnosti književnosti danas

_____________________________________________________________________

Eugene Ostashevsky

“Numbers Are Not Bound by Order”: The Mathmatical Play of Daniil Kharms and His Associates

This article discusses the nature of some of the mathematical ideas entertained by Daniil Kharms and other former members of the OBERIU and chinari group in the 1930s. Its main focus is on the meaning of Kharms’s oft-repeated claim that “numbers are not bound by their order,” i.e., that there is a flaw in the successor function of the natural number sequence which makes counting unreliable. I will show how Kharms playfully dramatizes his mathematical skepticism in two pieces from his Sluchai cycle: “A Sonnet” and “The Falling-Out Old Women” (Сонет and Вываливающиеся старухи, respectively). Furthermore, I will argue that Kharms’s doubts respond to vital developments in late-nineteenth and early-twentieth-century mathematics, which he was vaguely aware of—in particular, to the work on numbers by Georg Cantor and perhaps Giuseppe Peano, whose names appear in his notebooks. Not only Kharms but virtually all of his friends displayed a strong interest in mathematics, for example in 1933, when Oleinikov had “seduced” Druskin and Kharms into studying number theory. This interest is deliberately and programmatically amateurish, and is socially opposed to the institutionalization of knowledge at the same time as it is epistemologically opposed to rationalism in the broad sense of the term. I will conclude by outlining the ramifications of a defective natural number sequence for the tentative philosophy of Kharms’s group as concerns all kinds of sequences: logical, causal, narrative, and temporal.

Евгений Осташевский

«Числа не связаны порядком»: некоторые математические игры Даниила Хармса и кружка чинарей

В статье обсуждаются некоторые из математических (или, скорее, квази-математических) концепций, которые занимали Даниила Хармса и других бывших обэриутов / чинарей в 1930-е годы. Хармс неоднократно утверждает, что «числа не связаны порядком». Я понимаю его фразу буквальнокак предположение некой погрешности в последовательности натуральных чисел, а именно: в действии функции следования, в результате которой компромети руется счет. Таким образом, «Сонет» и «Вываливающиеся старухи», общеизвестные тексты из цикла «Случаи», в которых счет обрывается между шестью и семью, можно рассматривать, как выражающие математический скепсис автора. Хармс и его соратники действительно уделяли много внимания математике: например, в 1933г., Олейников, Друскин, и Хармс совместно изучали теорию чисел. Правда, их подход к науке был преднамеренно дилетантским, на социальном уровне отвергающим институционализацию знания, а на гносеологическомрационализм в широком смысле слова. Тем не менее, уровень знакомства с математикой, который показывают записные книжки Хармса, достаточен для сопоставления его идей с математическими инновациями рубежа ХІХ-го и ХХ-го веков. В частности, аспекты понятия числа у Хармса соотносимы с определением счета в теории множеств Георга Кантора и аксиоматикой натуральных чисел у Джузеппе Пеано. Тезис Хармса, что «числа не связаны порядком», также имеет ключевые последствия для чинарско-обэриутского понимания логики, причинно-следственных связей, литературного сюжета и времени.

_____________________________________________________________________

Marianna Landa

The Poetic Voice of Cherubina de Gabriak in Russian Symbolism

This article for the first time examines the poetic voice of a fictitious Symbolist woman poet and literary diva, Cherubina de Gabriak (1909), created by poets Maximilian Voloshin and Elizaveta Dmitrieva. Although it was Dmitrieva who wrote poetry anonymously behind the mask of Cherubina de Gabriak, the questions of identity, originality and Voloshin’s poetic influence have been haunting the legacy of Cherubina de Gabriak ever since her literary debut. This paper addresses this gap and analyzes Cherubina’s poetic lineage from Dmitrieva and Voloshin, her literary influences and anxiety of influence, and her unique place in Russian Symbolist and post-Symbolist women’s poetry. The author focuses on the personal subtext of Cherubina de Gabriak's poetry, which made a living poet out of an artificial mask: the themes of love and poetic self-determination. The article examines Cherubina’s programmatic poem “The Golden Bough” (1909) and Voloshin's crown of sonnets “Corona Astralis” (1909), where the two poets voice their artistic programs, love for each other, and Cherubina de Gabriak’s raison d’être. This study illuminates Dmitrieva’s search for her own poetic identity and the phenomenon of her literary success as she adapted to and struggled against the influences of Voloshin, the mask of Cherubina de Gabriak, and Symbolism at large.

Марианна Ланда

Поэтический голос Черубины де Габриак в русском символизме

Предлагаемая статья является первым исследованием поэтического голоса фиктивной символистской поэтессы Черубины де Габриак [1909], созданной поэтами Максимилианом Волошиным и Елизаветой Дмитриевой. Несмотря на то, что Дмитриева сама писала стихи под анонимной маской Черубины де Габриак, вопросы авторства, оригинальности, и поэтического влияния Волошина преследовали ее с самого начала литературного дебюта Черубины де Габриак и остаются неразрешенными до сегодняшнего дня. Моя статья восполняет этот пробел, исследуя поэтическую генеалогию Черубины де Габриак от Дмитриевой и Волошина и особое место Дмитриевой в русской символистской и постсимволистской женской поэзии. С этой целью, я изучаю личный подтекст поэзии Черубины де Габриак, который превратил искусственную маску в живого поэта: темы любви и поэтического самоопределения. Я провожу сравнительный анализ програм - много стихотворения де Габриак «Золотая ветвь» (1909) и короны сонетов Волошина «Corona Astralis» (1909), как диалога, где поэты говорят о своих творческих программах, любви друг к другу, и значении создания Черубины де Габриак. Моя статья выявляет путь Дмитриевой к поэтическому становлению и феномен ее литературного успеха, как результаты ее восприятия и борьбы против влияний Волошина, маски Черубины де Габриак и символизма как литературного течения.

_____________________________________________________________________

Sarah Ruth Lorenz

Realist Convictions and Revolutionary Impatience in the Criticism of N. A. Dobroliubov

The work of the “radical” critics N. A. Dobroliubov and N. G. Chernyshevsky is built around two potentially conflicting principles. On the one hand, they advance a literal version of realism that asks literature to “reproduce” life; on the other hand, they hope that the transformation of life, in the person of the revolutionary “positive” hero, can also be suggested in literature. The tension between this pair of aesthetic imperatives can be resolved easily in the realm of theory: Chernyshevsky draws on conceptual tools offered by Hegel, Belinsky and Rousseau to describe a “positive person” for whom progressive activity naturally arises from a close engagement with reality. However, this conceptual model does not function as well in practice, as is revealed in an analysis of Dobroliubov’s critical writings. Dobroliubov frequently articulates the tenets of Chernyshevsky’s conceptual model in his articles but has difficulty locating concrete texts that correspond to that model. In “What is Oblomovism?”(1859) and “A Ray of Light in the Kingdom of Darkness”(1860) he resorts to strained yet intellectually agile interpretations of literary texts as he struggles to uphold his realist aesthetic in the face of his growing desire for positive signs of revolution in Russian fiction.

Сара Рут Лоренц

Требования реализма и революции в критике Н.А. Добролюбова

Литературно-критическая деятельность “революционных демократов” Н.А. Добролюбова и Н.Г. Чернышевского развивается из двух возможно противоречивых принципов. С одной стороны, они проповедуют строгое понятие реализма, которое заключается в том, что литература должна “воспроизводить” жизнь; с другой стороны, они надеются, что литература, в лице революционера-“положительного героя,” сможет так же намекать на преобразование жизни. Конфликт между этими двумя эстетическими требованиями легко разрешить в области теории. Опираясь на разные идеи Гегеля, Белинского и Руссо, Чернышевский описывает так называемого “положительного человека,” революционное действие которого возникает автоматически из опыта в реальной жизни. Однако, эта модель оказывается не такой успешной на практике, как мы видим из анализа литературных рецензий Добролюбова. Добролюбов часто повторяет в своих статьях принципы модели Чернышевского, но ему не удается найти конкретных литературных произведений, которые бы соответствовали модели. В статьях “Что такое обломовщина?” (1859) и “Луч света в темном царстве”(1860) он прибегает к напряженным, но искусным толкованиям литературных текстов, стараясь сохранять свою эстетику реализма вопреки своему все нарастающему желанию увидеть положительные признаки революции в русской литературе своего времени.


VOLUME 56, NUMBER 4 WINTER 2012

N. L. Leiderman

The Intellectual Worlds of Sigizmund Krzhizhanovsky

In this essay, Naum Leiderman (1939–2010) reads Krzhizhanovsky’s work as an original version of expressionism.  In his view, Krzhizhanovsky subjects the nature of reality and our sense of the mind's activity to radical intellectual experimentation.  At the base of Krzhizhanovsky’s aesthetics Leiderman posits a “poetics of thought-images,” which includes the materialization of language metaphors and idioms, a personification of the word and its various elements, and the endowing of signifiers with free-standing, independent meaning.  Thus Krzhizhanovsky provides palpable material outlines to Vernadsky’s concept of the “pneumatosphere,” which in his poetics replaces the chronotope: abstract categories brought back to life and philosophical paradoxes turned into things organize the space and time of his intellectual anti-utopias, parables, and philosophical dialogues. Krzhizhanovsky’s thought experiments take a stand against the isolation of personality and target the search for strategies that open up individual consciousness to another’s ‘I’.  In this sense, Krzhizhanovsky’s philosophical aesthetics is compatible with Martin Buber’s “dialogic personalism” and also with the “philosophy of answerability” of the young Mikhail Bakhtin, although Krzhizhanovsky developed his aesthetics independent of those thinkers.

Н.Л. Лейдерман

Интеллектуальные миры Сигизмунда Кржижановского

В статье Н.Лейдермана (1939–2010) творчество Сигизмунда Кржижановского рассматривается как оригинальная версия экспрессионизма. По мнению автора,  Кржижановский  подвергает радикальным интеллектуальным экспериментам природу реальности и смысл интеллектуальной деятельности. Основанием эстетики писателя Лейдерман считает «поэтику мыслеобразов»,  включающую в себя материализацию языковых метафор, идиом, персонификацию слова и его элементов, наделение означающих самостоятельным смыслом. Таким образом, СК придает осязаемые материальные очертания «пневматосфере» (В.Вернадский), замещающей в его прозе хронотоп: ожившие абстрактные категории и овеществленные философские парадоксы организуют пространство и время его интеллектуальных антиутопий, притч и философских диалогов.  Интеллектуальные эксперименты Кржижановского, как доказывает автор статьи, противостоят изоляции личности и нацелены на поиск стратегий, раскрывающих индивидуальное сознание к другому «Я». В этом отношении философская эстетика Кржижановского созвучна «диалогическому персонализму»  М.Бубера и философии ответственности молодого М.Бахтина, хотя и развивалась независимо от этих мыслителей.

_____________________________________________________________________

Karen Link Rosenflanz

Overturned Verticals and Extinguished Suns in Krzhizhanovsky’s Idiosyncratic Space

The myriad short stories and novellas created by Russian Modernist author Sigizmund Krzhizhanovsky distill the scientific, philosophical, and literary essence of his era and encapsulate it in prose filled with pyrotechnic wordplay. Often framed as a prodigious yet ultimately unsuccessful talent besieged by phobias, dogged by fickle fate and doomed by mystically self-fulfilling prophecies, Krzhizhanovsky was actually finely attuned to problems that were of paramount importance to his literary contemporaries. In particular, Krzhizhanovsky was intrigued and inspired by scientific and philosophical theories surrounding the existence of a fourth dimension, including those of Minkowski, Uspensky, and Bergson, and by popular experiments in optics and the nature of light. Krzhizhanovsky’s emaciated and threadbare protagonists inhabit a minus-space in which their only happiness is “to overturn all the verticals; to extinguish the illusory sun, to tangle up orbits and the world with the non-world…” Exploration of the scientific and philosophical basis of this idiosyncratic minus-space provides a crucial key to the conception and development of Krzhizhanovsky’s art.

Карен Линк Розенфланц

Опрокинутые вертикали и потушенное солнце: Грани четвёртого измерения в творчестве С. Д. Кржижановского

На основе возникших в начале ХХ века научных и философских теорий о четвёртом измерении русский модернист Сигизмунд Кржижановский (1887–1950) создал уникальный четырёхмерный художественный мир. Фантасмагорические новеллы и рассказы Кржижановского 20-х–30-х годов отражают значительное влияние двух мыслителей: П. Успенского и А. Бергсона. На материале творчества Кржижановского, в частности, его произведений «Разговор двух разговоров», «Воспоминания о будущем», «Швы» и «Собиратель Щелей», рассматривается своеобразное использование им пространственного и временного аспектов четвёртого измерения.

_____________________________________________________________________

Alisa Ballard

Быт encounters бы: Krzhizhanovsky’s theater of fiction

Sigizmund Krzhizhanovsky’s fiction—dozens of short stories and a handful of novellas, written primarily in the 1920s and ’30s—is at once fantastical, playful, metafictional, and intellectual. Among the protagonists in his stories are many starving, idealistic writers and inventors, as well as figures from Western philosophy whom Krzhizhanovsky has fictionalized into his imaginative narratives. This essay argues that Krzhizhanovsky’s fiction is essentially theatrical, in accordance with Krzhizhanovsky’s own understanding of the theater. He worked as a lecturer, dramaturge, and playwright in Tairov’s Chamber Theatre, and much like Gustav Shpet, Fyodor Stepun, Nikolai Evreinov, and Viacheslav Ivanov, Krzhizhanovsky attempted to philosophize the theater in his writings.

In a key essay from 1923, Krzhizhanovsky uses a systematized series of schemata, description, and reasoning to position theater in a model of levels of consciousness that relates the theater to both the Continental philosophical tradition and to everyday life. Krzhizhanovsky refutes metaphysicians’ worn-out, irrelevant philosophical worldview in favor of a positive and renewing theatrical worldview. The best theater, for Krzhizhanovsky, takes place in the world of the “as-if” [бы], where it enjoys freedom and potentiality. Metaphysical existence [бытие] is unchanging and unseen—no place for the theatre’s dynamism, while everyday life [быт] keeps theater’s fictions too tightly contained and isolated. Through this lens, I show Krzhizhanovsky’s fictional pages to be theatrical stages for theater of pure word. Further, Krzhizhanovsky’s portrayal of the “as-if” world’s problematic relationship to the everyday world is essential to his understanding of literature and of literary representation.

Алиса Баллард

Быт сталкивается с бы. Кржижановский и театр литературы

Тема настоящей статьи – философия театра Сигизмунда Кржижановского и ее влияние на его прозу. В 1920-е годы, Кржижановский, как и философы Густав Шпет и Федор Степун, пытается писать об искусстве театра с точки зрения философской логики.  В эссе 1923 года «Философема о театре» он утверждает, что лучший театр возникает  в мире «бы» – т.е. в мире неограниченной свободы и беспредельных возможностей.  Писатель характеризует театр как особый тип (уровень) сознания. Он отличен от метафизического существования (бытия), являющегося неизменным и незримым: в бытии нет места для театрального динамизма. В то же время, повседневная жизнь (быт) сковывает необходимую для театра свободу фантазии.   Отношения между бытием, бытом и «бы» (театром) важны для интерпретации тех рассказов Кржижановского, в которых быт изображается как источник опасности для чистоты творческой мысли.
С этой точки зрения, в статье анализируется то, как функционирует театральность, в ряде рассказов Кржижановского. Буквы и слова часто становятся главными героями его прозы, а печатная страница приобретает сходство с  театральной сценой, способной освободить слова и вернуть их к жизни. Вместе с тем, для Кржижановского жизнь букв всегда имеет существенное отношение к смерти.

_____________________________________________________________________

Caryl Emerson

Krzhizhanovsky as a Reader of Shakespeare and Bernard Shaw

Sigizmund Krzhizhanovsky (1887–1950) is best known today as a phantasmagorical, metaphysical prose writer in the style of Zamyatin or Bulgakov.   In his own time, his prose, negatively reviewed by Maxim Gorky in 1932 and largely unpublished, was hardly known at all.   Krzhizhanovsky’s public face was that of a man of the theater:  stage adaptor, pedagogue attached to the Moscow Chamber Theater’s Acting Studio, and critic of English playwrights.   He also wrote plays himself.   Ten of his stage scenarios survive (as of 2011, three have been published in Russian and one in English).  This essay considers Krzhizhanovsky’s interpretive essays on Shakespeare and Bernard Shaw, and their compatibility with the mandated roles for those two writers in Soviet-Stalinist culture of the 1930s.  
Although not an “official” Shakespeare or Shaw scholar — and never pretending to be one — Krzhizhanovsky derived inspiration for his own poetics from the drama of Shaw and Shakespeare, especially its comedic aspects.    In these two great English playwrights he emphasizes wordplay, pacing, the relative velocities of on-stage “facts” to on-stage “thoughts,” the linguistic equivalents of violence, and the stage-worthiness of the dream.   All of these interests were borderline unorthodox for the Stalinist Shakespeare industry, which published him warily.  (The Shavians were a smaller, more flexible group.)   Krzhizhanovsky’s unwillingness to consider Shakespeare as a “realist” in the Socialist-realist sense of that word proved a major obstacle to his posthumous life in print, an effort that collapsed in the late 1950s and was not successfully revived until 1989.

Кэрил Эмерсон

Шекспир и Бернард Шоу глазами Кpжижановского

Сигизмунда Кржижановского (1887–1950) более всего помнят как автора метафизических фантасмагорий в прозе, выполненных в стиле то ли Замятина, то ли Булгакова. Его проза, в 1932 году получившая отрицательную оценку Горького, оставалась в подавляющей части неопубликованной и едва ли была кому-нибудь известна. Кржижановского знали как человека театра, автора переделок для сцены, преподавателя актерской студии при Московском Камерном театре и исследователя английской драмы. Он также писал пьесы – для себя. Сохранилось десять его театральных текстов (на 2001 год три были опубликованы по-русски и один по–английски). Предмет настоящей статьи – интерпретация Кржижановским Шекспира и Бернарда Шоу в ее сопоставимости с официальной оценкой этих писателей в советской культуре сталинской эпохи 1930-х годов.
Не будучи ни признанным шекспироведом, ни специалистом по Шоу – он никогда и не претендовал на это, – Кржижановский как создатель своей поэтики драмы вдохновлялся творчеством двух великих драматургов, особенно в том, что касалось жанра комедии. У них он всегда обращал особое внимание на словесную игру, сценическое движение, соответствие внутреннего и внешнего действия, на умение найти речевое выражение насилию (жестокости?) и понимание того, как велико в театре значение сна.  Все эти его пристрастия нахадились на грани допустимого в советско-сталинском шекспироведении, так что печатали его крйне неохотно. Занимавшихся Шоу, было много меньше, и там не существовало столь жестких предписаний. Нежелание Кржижановского считать Шекспира «реалистом» в том смысле, что был утвержден в согласии с теорией соцреализма, создал главное препятствие и к его посмертным публикациям – оно окончательно возникло в конце 50-х и оставалось неотменимым вплоть до 1989 года.

_____________________________________________________________________

Amy Singleton Adams

The Blood of Children: Petrushevskaia’s “Our Crowd” and the Russian Easter Tale

Although Liudmila Petrushevskaia is most often associated with what Benjamin Sutcliffe calls the “vitriol and conflict” of perestroika, one of her most forceful prose works hails from the late Brezhnev era. “Our Crowd” (“Svoi krug,” written 1979, published 1988) is an early example of the post-modernist spirit in late Soviet-era literature, capturing brilliantly the cultural crisis at the heart of the stagnation and establishing Petrushevskaia’s signature fascination with the exploration and manipulation of genre. Of particular importance to “Our Crowd” is its previously unexplored generic subtext of the Russian Easter tale (paskhal'nyi rasskaz). A reading of “Our Crowd” through the lens of the Russian Easter tale proves to be a productive method of exploring this complex narrative and accomplishes the threefold goal of the present study. First, it establishes links to celebrated Russian authors such as Dostoevsky and Gogol, in whose work the Easter tale and its themes play a vital role, as a way to explore issues of narrative and cultural authority. Second, it helps explain the meaning of the violence – especially violence against children – that forms the core dynamic of “Our Crowd.” Finally, it attempts to understand why, on the brink of the postmodernist era in the Soviet Union, the perversion of the Easter tale’s promise of salvation and spiritual communality (sobornost') seems to herald a search for “new forms of cultural wholeness” that shun the syncretic myths of the modernist Soviet era. The present study attempts to show how Petrushevskaia negotiates the boundaries of this paradox and the Easter tale genre itself as she expresses both hope in and the failure of its true function – to effect a kind of resurrection of meaning in the atomized society of the Stagnation.

Эми Сингелтон Адамс

Детская кровь: «Свой круг» Петрушевской и русский пасхальный рассказ

Хотя Людмила Петрушевская чаще всего связана с так называемой «чернухой» Перестройки, одно из самых важных её произведений было написано уже в Брежневском периоде. «Свой круг» (написан в 1979, опупликован в 1988) является ранним экземпляром духа постмодернизма в литературе поздней советской эры и блестяще отражает культурный крисис Застоя. Рассказ также определяет глубокое увлечение Петрушевской эксплорацией и манипуляцией художенственных жанров. Прежде несчитаемый жанровый субтект русского пасхального рассказа является особенно важным рассказу. Чтение «Своего кругa» через линзу русского пасхального рассказа оказывается продуктивым подходом к изучению этого сложного рассказа и достигает тройной цели настоящей статьи. Во-первых, он создаёт связи сo знаменитыми писателями как Достоевским и Гоголем, у которых пасхальный рассказ и его темы играют важнейшую роль, и таким образом подходит к вопросам художественного и культурного авторитета. Во-вторых, он объясняет значение насилия – особенно насилия против детей – которое формируется центральной динамикой «Своего круга». Наконец, он старается понимать почему, на грани постмодернизма в Советском Союзе, извращение обещeнныx пасхальным рассказом спасения и соборности объявляет искание «новых форм культурной цельности», которые отказываются от синкретических мифов периода Советского модернизма. В настоящей статье обсуждается игра Петрушевской с пределами этого парадокса и жанра пасхального рассказа самого, как она выражает и надежду, и неудачу настоящей функции жанра – возрождения культурного значения вo фрагментируемом обществе Застоя.


VOLUME 56, NUMBER 3 FALL 2012

John Lyles

Makar Devushkin as Eligible Bachelor? – A Reexamination of Varenka’s Relationship with Devushkin in Dostoevsky’s Poor Folk

This article analyses the relationship between Makar Devushkin and Varenka Dobroselova from specifically the latter’s point of view in an effort to demonstrate that Varenka, far from scorning Devushkin as a suitor, for much of their correspondence views him as a potential, even desirable, spouse.  In desperate straits and vulnerable to predators such as Anna Fyodorovna, Varenka turns to her only male friend and benefactor, Devushkin, for a means of escape: marriage and the protection it would grant her.  In the early stages of their correspondence, Varenka’s letters reveal a young woman coming to terms both with her position in society and with the growing realization that marriage to Devushkin is her only option.  She carefully cultivates her feelings for her older neighbor, eventually coming to love and respect him in a more-than-platonic way.  Devushkin, however, is too insecure and downtrodden to see in her actions anything but rejection, thereby forcing Varenka to turn to Bykov in the end.  Her marriage to the man who despoiled her serves as the final evidence that Varenka would have accepted a proposal from Devushkin, had he ever offered one.  This interpretation of Varenka’s view of Devushkin helps explain several of Varenka’s more questionable actions at the end of the novel.  Furthermore, it shows how Varenka plays an under-appreciated role in Dostoevsky’s forging of a new school of literature.

Джон Лайлc

Макар Девушкин как желанный жених? – рассмотрение отношений между Варенькой и Девушкиным в романе Достоевского «Бедные люди»

Статья рассматривает отношения между Макаром Девушкиным и Варенькой Доброселовой с точки зрения Вареньки, чтобы продемонстрировать, что Варенька далеко не презирала Девушкина как жениха на протяжении большей части их переписки, а смотрела на него как возможного, даже желанного, супруга. В отчаянном и уязвимом положении, например со стороны Анны Федоровны, Варенька обращается к своему единственному другу и благодетелю, Девушкину, за выходом из своего положения: браком и защитой, которую он ей предоставит. В начале их переписки, письма Вареньки выявляют молодую женщину, которая примиряется и со своим положением в обществе и с осознанием того, что брак с Девушкиным это ее единственный выход. Она внимательно культивирует чувства к своему соседу, и в конце концов начинает любить и уважать его больше чем как друга. Однако Девушкин слишком неуверен в себе и не видит в ее действиях чего-либо кроме отказа, таким образом вынуждая Вареньку обратиться к Быкову. Брак с человеком, который соблазнил и бросил ее, служит окончательным доказательством того, что Варенька приняла бы предложение от Девушкина, если бы он его сделал. Эта интерпретация того, как Варенька смотрит на Девушкина, помогает объяснить несколько более сомнительных действий Вареньки в конце романа. Кроме того, эта статья показывает, что Варенька играет недооценимую роль в новой литературной школе начатой Достоевским

_____________________________________________________________________

Brian Johnson

Diagnosing Prince Myshkin

Who is Prince Myshkin? This question is central to The Idiot. In the novel, the question is bifurcated into questions of identity and diagnosis, which are inextricably bound together. His stable diagnosis as an “idiot” serves as the fundamental characteristic of his unstable identity, which in turn cannot be divorced from his diagnosis no matter his identity is perceived. How then can we proceed to answer, or even to approach, the question “Who is Prince Myshkin?”

One mode of entry is an examination of Myshkin’s medical history, presented in the first five chapters of The Idiot.The placement of the medical history within these initial chapters—the tightest and most cohesive section in the novel—foregrounds this aspect of Prince Myskhin’s biography. His reputation as an “idiot” consistently precedes him, determining beforehand the initial impression he makes upon other characters. The title of the novel itself certainly points to the importance of his diagnosis in regard to his identity.

Myshkin’s medical history is largely a product of Dostoevsky’s own familiarity with the medical world of his time. Dostoevsky was well read in the sphere of medicine and was quite knowledgeable on every aspect of epilepsy, including prognosis, treatment, and related conditions. This article applies this body of knowledge to The Idiot. In doing so it elucidates some of the central motifs and characteristics associated with the prince: the cultural connotations of his illness, his strange sexuality, his fixation on execution, the motif of recognition, the setting, figures, and methods of Myshkin’s treatment abroad, and the use of the word “idiot.”

Браeн Джонсон

Обоснование диагноза Князя Мышкина

Кем является Князь Мышкин? Это центральный вопрос романа Ф. М. Достоевского Идиот (1869). Этот вопрос делится на связанные между собой представления о его личности и диагнозе. Устойчивый диагноз Мышкина как идиота служит характерной чертой его неустойчивой личности, которая, в свою очередь, не может быть отделена от его диагноза, как бы ни была воспринята.     

Один из способов приближения к ответу заключается в анализе медицинской истории Мышкина, находящейся в первых пяти главах романа Идиот. Сам факт того, что медицинская история включена в самую сжатую и последовательную часть романа, придаёт особое значение биографии Князя Мышкина. Его репутация “идиота” постоянно ему предшествует, заранее определяя первоначальное впечатление о нем других героев. Название самого романа также указывает на важность диагноза князя по отношению к его личности.

В значительной степени медицинская история Мышкина является результатом осведомленности Достоевского о мединцинском мире его времени.  Достоевский был начитан в области медицины, и ему были хорошо известны прогноз и лечение эпилепсии, а также и симптомы, имеющие отношение к другим болезням. С помощью этих фактов данная статья проясняет трактовку романа Идиот. Она объясняет несколько центральных лейтмотивов и характеристик, связанных с болезнью князя: культурные коннотации болезни Мышкина, странное проявление его сексуальности, его пристрастие к смертной казни, лейтмотив узнавания, употребление слова “идиот”, а также места, персонажи, и методика, имеющие отношение к лечению Мышкина за границей.

_____________________________________________________________________

Irene Masing-Delic

Wagner, Lang and Mythopoeic Muddle in Pnin's German Department

The fact that the Head of the German Department in Nabokov's Pnin is named Dr. Hagen has attracted critical attention—as has the fact that Pnin’s colleague, Bodo von Falternfels, is “related” to the dragon Fafner. There are, however, more allusions to Wagner’s Ring, than the ones mentioned. This paper traces these additional allusions and also asks why they are there in the first place beyond their obvious function to parody Wagner opera, not least the librettos. The assumption is that Nabokov wanted to convey more than his disrespect for Wagner's music and poetry. Pnin intimates that ideological myth-making produces convictions which are neither intellectually, nor ethically, valid, even when presented in haunting film cadres, such as found in Lang's The Nibelung.

German-born Dr. Hagen is one of those who embraced Germanic “mythic” ideology of an uncritically patriotic kind and is happy to continue “mythologizing” rather than start thinking even after WWII. Why is he loyal to Russian Pnin though? How does the Russian literature taught by Pnin fit into the program of Hagen's journal Europa nova and the planned course Wingless Europe? Hagen's “Russophile” tendencies could be related to the furor which the publication of the translation of Dostoevskii’s Collected Works caused in Germany in the 1910s and 1920s--it had long-lasting repercussions. This Piper-edition, initiated by Third Reich author Arthur Moeller van den Bruck created a “Russophile” trend in German intellectual discourse of the first half of the 20th century, even within the most reactionary circles.

Hagen is not the only character in the novel to yield to ideological seductions of the mythopoeic kind. The Russian émigré couple Komarov, for example, presents another “impossible” ideology based on love for the Czar and the Red Army on the grounds that both are “Russian,” as are birch-trees and kolkhozes. American ignorance of German and Russian/Soviet cultures--or any other--completes the ironic picture of academe at Waindell. The point of Nabokov's irony is that much academe is non-academic for a variety of dubious reasons.

Ирэн Мазинг-Делич

Вагнер, Ланг и мифотворческие метания уенделлского немецкого отделения в романe Нaбокова “Пнин”

Тот факт, что фамилия главы немецкого отделения уенделлского университета в набоковском романе «Пнин» – Хаген, привлек внимание критики, как и тот факт, что коллегу Пнина зовут Бодо фон Фальтернфельс. Обилие фрикативных согласных намекает на то, что тот «в родстве» с драконом Фафнером в оперaх Вагнера «Кольцо Нибелунга». В данной работе прослеживаются и другие аллюзии к операм «Кольца»; вдобавок, ставится вопрос, какую функцию они выполняют кроме пародийной.  Предполагается, что Набоков хотел не только передать свое неуважение к операм и либретто вагнеровского цикла. «Пнин» указывает и на то, что идеологическое мифотворчество создает мировоззренческие убеждения, которые ни интеллектуально, ни этически не могут называться состоятельными, даже в соответствующих кадрах фильма Фрица Ланга.

Доктор Хаген, американец немецкого происхождения, некритически принял германскую «мифологию» патриотического типа и даже после ее поражения рад продолжать заниматься новым мифотворчеством вместо рационального мышления.  Почему он, однако, расположен к русскому Пнину? Какую роль играют курсы по русской литературе в задуманной им академической программе «Европа бескрылая»? Какую пользу принесет русская литература его журналу «Europa Nova»? «Русофильская тенденция» Хагена может быть связана с тем фурором, который произвела публикация немецкого перевода собрания сочинений Достоевского в Германии в период 1910–1920-х годов. Эта редакция издательства «Пипер», по инициативе автора книги «Третий Рейх», Артура Меллера ван ден Брука, создала «русофильство» в немецком интеллектуальном дискурсе даже в самых реакционных кругах.

Однако, Хаген не единственный персонаж в романе, соблазнившийся идеологической мифологией. Так эмигрантская чета Комаровых беззаветно предана «невозможному» сочетанию «русский царь и Красная Армия» на том основании, что это ведь все «русское» как березы и колхозы. Ироническая картина дополняется американским незнанием  немецкой и русско-советской культур, как, впрочем, и любой иной. Набоков, очевидно, хотел показать, что академический мир часто не особенно академичен по разным сомнительным причинам.

_____________________________________________________________________

Emily Wang

Acmeist Mythopoetics: Nikolai Gumilev, Viacheslav Ivanov, and “Eidolology”

This essay offers a new interpretation of Nikolai Gumilev’s theoretical poetics by interpreting his key term eidolologiia, or eidolology, in terms of his troubled relationship with his one-time mentor Viacheslav Ivanov. Both Ivanov and Sergei Gorodetsky (while he too was still Ivanov’s protégé) used the Greek word eidolon negatively, in association with Idealistic Symbolism, while discussing the nature of true myth in light of the distinctions between Idealistic and Realistic Symbolism. “Acmeist Mythopoetics” shows how after quarreling with Ivanov over this subject, Gumilev deliberately chose to incorporate the “false” mythopoeism associated with Idealistic Symbolism into the Acmeist program under the heading of “eidolology.” This argument offers insight into the question of Acmeism’s debt to its Symbolist heritage, as well as into the general nature of Gumilev’s poetics.

Эмили Вань

Акмеистическая мифопоэтика: Николай Гумилев, Вячеслав Иванов и “эйдолология”

В настоящей статье возникновение ключевого термина поэтики Н.С. Гумилева “эйдолология” рассматривается в контексте сложных отношений Гумилева с бывшим его учителем Вячеславом Ивановым. Как Иванов, так и Сергей Городецкий (в те годы, когда он был ивановским учеником) вкладывали в древнегреческое слово “эйдолон” отрицательный смысл, ассоциируя его с “идеалистическим символизмом” и тем самым отличая eгo от подлинного мифотворчества, которым занимается “реалистический” символист. Чтобы отмежеваться от символизма, Гумилев умышленно включает в акмеистическую программу именно “ложную” мифопоэтику, отвергаемую Ивановым. Развернутая в настоящей статье аргументация по-новому освещает как основы гумилевской поэтики, так и вопрос о зависимости акмеизма от символистского наследия.

______________________________________________________________________

Svetoslav Pavlov

Speech Individualization in Pasternak’s Translations of Shakespeare: Lear and Claudius

Pasternak’s translations of eight plays by Shakespeare have been criticized for a number of flaws including simplification, Russification, and modernization, and only one feature, speech individualization, has been praised by almost everyone. Even though critics have given Pasternak credit for particularizing the voices of such characters as the Nurse, Hamlet, Gertrude, Claudius, Polonius, Horatio, Ophelia, and Lear, no one has analyzed Pasternak’s verbal characterization techniques and compared them to the originals. Because high rhetorical tone tends to make Shakespeare’s kings sound alike, two kings in translation, Lear and Claudius, are examined to determine whether and how Pasternak has succeeded in making the characters’ voices distinct. It will be demonstrated that the rustic lexicon, endearments, compounds, and nature-imitating sounds in the case of Lear, as well as the contemporary to Pasternak’s time lexicon and the torture theme in the case of Claudius—all tools that Pasternak uses to differentiate the characters’ utterances—are actually manifestations of the characters’ most prominent qualities.

Due to insufficient research into idiolects in Shakespeare and its controversial nature, Pasternak was compelled to come up with his own solutions for speech individualization, which are dependent on his perceptions of the characters. Although some of his perceptions have been viewed as unwarranted departures from the originals, they, along with Russification, modernization, and simplification, demonstrate that translating Shakespeare is always a tradeoff between gains and losses and that Pasternak’s gains in speech individualization would not be possible without losses in other areas.

Светослав Павлов

Индивидуализация речи в пастернаковских переводах Шекспира: Лир и Клавдий

Критика нередко отмечала индивидуализацию речи в пастернаковских переводах драм Шекспира как одно из их достоинств. Из-за малоизученности идиoлектов Шекспира в первой половине ХХ века  Пастернак вынужден был использовать свои приемы диффиренциации языка персонажей. Сложность этой задачи усугублена еще тем, что для всех главных героев Шекспира, особенно королей, характерна высокая риторика, что сближает их голоса. Сравнение речи двух королей переводов, Лира и Клавдия, помогает выяснить, насколько успешно и какими средствами Пастернак решил эту задачу. Усиление просторечности и разговорности в пастернаковских переводах способствовало речевой характеризации. И хотя оба короля используют просторечную лексику, их выбор слов и фразеологизмов различен. Многие слова Лира подчеркивают легендарный (дохристианский) и фольклорный характер пьесы, в то время как лексикон Клавдия содержит группу слов, которые ассоциируются с тюрьмой, пыткой и насилием и таким образом акцентируют один из самых важных образов трагедии: «Дания — тюрьма».


VOLUME 56, NUMBER 2 SUMMER 2012

Sidney Eric Dement

Umbrellas, Dialectic, and Dialogue in Borislav Pekic´’s How to Quiet a Vampire

Borislav Pekic´ buries the ending of How to Quiet a Vampire [ HQV , 1977], an epistolary novel about philosophy, Nazism, vampires, and an umbrella, behind two appendices, in the last line of the novel’s thirty-ninth footnote. In these last lines of a lengthy novel, Pekic´ for the first time admits his personal possession of the murderous umbrella that occupies so much of the novel’s fantastical narrative. This article complements previous interpretations of the novel’s enigmatic ending in three ways. First, it employs Bakhtinian dialogism as a theoretical basis for approaching Pekic´’s complex use of philosophical oppositions to parody Hegelian dialectic in HQV. Along with Dostoevsky’s underground men and Bakhtin’s dialogism, Pekic´’s umbrella provides a model for philosophical dualism that, when opposed to the Hegelian dialectic, creates one of the basic antinomies of the human effort to reason. Second, it examines famous umbrellas from cultural history to illustrate how the powerfully symbolic umbrella of HQV unites four thematic axes: Hegelian dialectic, appeasement/compromise, past as memory and/or history, and “vampirism.” Third, it interprets the ambiguous meaning of Pekic´’s personal possession of the umbrella, the novel’s last image. Pekic´ created the umbrella as a safety precaution. Should European thought start dialectically to restrict conversation too narrowly, dialectically to demand too much conformity at the violent expense of diversity, Pekic´ may unfurl the symbolically dialogical umbrella of HQV and release the dialogues, critiques, satires, and soties that teem beneath its pregnant canopy.

______________________________________________________________________

Katia Dianina

Museum and Message: Writing Public Culture in Imperial Russia

This essay examines the popularization of Russian museum culture via periodical press during the second half of the nineteenth century. The museum and the daily newspaper were two new public spaces engendered by the Great Reforms where discourses on nationality and art intersected in an open dialogue on Russia’s self-representation. This dialogue, uniquely preserved by the contemporary press, allows us to document how the museum age was written. It also demonstrates that Russian museums and exhibitions were fashioned in the popular press as much as they were by architects, curators, and patrons. While exhibitions and museums proper take care of material objects, the discourse constructed around them deals with the portrayal of these objective realities in light of national ideologies, public opinion, and personal preferences. A historically grounded analysis of this discourse gives insight into the larger process of culture making via writing. Between the two modes of representation which are at work in the museum—the visual and the verbal—layer upon layer of meaning have been created over time.

Екатерина Дианина

Музей и слово: национальная культура в зеркале периодической печати

Данная работа прослеживает дискуссии об искусстве и самосознании, которые протекали на страницах ежедневной русской печати. Поиски жизнеспособной национальной идентичности лежали в основе русского музейного движения второй половины XIX века. На страницах ежедневных газет вопросы национальности и искусства пересекались в дебатах о русской само-репрезентации. Преломленные в свете актуальных вопросов общества, проблемы чистой эстетики становились достоянием широкой публики и частью национальной культуры, написанной таким образом на страницах периодических изданий. Публичные дискуссии по вопросам искусства и идентичности способствовали циркуляции соответствующих образов и идей по всей стране и расширяли сеть культурной коммуникации.

______________________________________________________________________

Jesse Menefee

Ghosts of Dostoevskian Guilt in Sologub’s Bad Dreams

We never get a clear picture of Raskolnikov’s return to life in Crime and Punishment. Dostoevsky does not provide all the details of his character’s redemption because any direct description of this process would fall short of the sublime experience that he seeks to convey. Sologub explicitly models his own story about a killer with a conscience, Bad Dreams, on Dostoevsky’s work, but the suggestive power of Sologub’s conclusion has long gone overlooked. If Dostoevsky points to salvation through truth, Sologub points to perdition through self-deception. Repressed guilt (like redemption) in both cases is conveyed indirectly through an artistic code of doubling and parallels.

Like Raskolnikov, Login commits an ax murder and escapes the consequences of his crime through a series of fortuitous circumstances; only he does not confess and accept punishment like his predecessor did. It seems that Login is free to pursue his own definition of happiness unimpeded by any moral restrictions whatsoever. But as Login walks toward that vaguely happy horizon, some ominous suggestions follow the pretense of his buoyant stride. Commentators like Dolgenko and Elsworth see Login’s crime as a form of “liberation” since the voice of the narrator proclaims it as such. Yet we have no reason to regard the narrator’s voice as a stable site of truth. We offer a new reading of Sologub’s novel by demonstrating how the patterned developments of various motifs in the novel suggest that Login’s guilt returns to contaminate his life in a subtle form. Just as Dostoevsky only hints at Raskolnikov’s new life, Sologub only hints at this “return of the repressed.” In Logan’s falsified “new life,” even goodness resonates with a suggestion of guilt, with an uncanny reminder of evil. We hope to show how Sologub’s novel is not an outright contradiction of Dostoevsky’s moral vision, but its complement.

 

Джесси Менефи

Призраки нечистой совести: Отголоски Достоевского в «Тяжёлых снах» Сологуба

В настоящей статье сделана попытка проанализировать отголоски Достоевского в первом романе Фёдора Сологуба, «Тяжёлые сны». Эта статья обсуждает некоторые тонкие параллели в тексте, которые мало изучены. Особенное место в этой дискуссии занимает диалог между романом Сологуба и «Преступлением и наказанием» Достоевского. Многие критики утверждают, что это единственный роман Сологуба со счастливым концом. Более того, они утверждают, что убийство не воспринимается Сологубом как преступление и что оно имеет однозначно мистический характер, приводя героя к освождению. Однако, те параллели, обсуждаемые в данной работе, навод ят наше внимание на то, что освобождение остаётся сложным, неоднозначным вопросом в прозе Сологуба. Даже тогда, когда герой будто бы приближается к спасению, тайные параллели намекают на то, что он обречён. Судьба героя находится таким образом в состоянии мучительной двойственности, которое очень близко к двойственности судьбы его прототипа, Раскольников.

______________________________________________________________________

Sarah Clovis Bishop

“Harmonious Disharmony: Elena Shvarts’s Труды и дни Лавинии, монахини из Oрдена Oбрезания Cердца

Elena Shvarts’s poetry is characterized by contradiction in both content and form, yet her poetic world is one of unexpected coupling and convergence rather than juxtaposition. In describing the “small poema,” Shvarts said, “для меня важно сопряжение разных мотивов, сведение их в единую гармонию” (for me, it is the coupling of various motifs and their convergence in a single harmony that is important) (Polukhina 207).

The fullest example of such a harmonic combination of disharmonious parts can be found in Shvarts’s 1987 book of poetry Труды и дни Лавинии, монахини из ордена обрезания сердца (Works and Days of Lavinia, a Nun of the Order of the Circumcision of the Heart). Her longest poetic cycle, Lavinia consists of seventy-eight short poems written from the perspective of a fictional nun, at times deeply religious, at times heretical. Throughout the book, Shvarts brings together disparate worlds: Christianity and Buddhism; the temple and the body; the ritualized past and the individualized present. I argue that this urge to integrate, combined with a desire to value and preserve the distinct parts, defines Lavinia and the spiritual journey which it contains.

I pay special attention to the multi-voiced introductory material: the title; subtitle; a series of ten epigraphs; a foreword from the fictional “publisher” of Lavinia’s poems; and a poem by Lavinia’s “sister.” After tracing echoes of these disparate threads in Lavinia’s own poems, I show how their combination contributes to a sense of harmonic resolution in the concluding poem, “Скит” (“Hermitage”).

 

Сара Кловис Бишоп

Гармоническая дисгармония: Труды и дни Лавинии, монахини из Oрдена Oбрезания Cердца Елены Шварц

Поэзия Елены Шварц может быть охарактеризована как поэзия противоречия (диссонанса) и на формальном, и на содержательном уровнях; хотя в совокупности создаваемый автором поэтический мир, построенный на неожиданных сближениях и параллелях (изобилующий неожиданными сближениями и параллелями), оставляет ощущение гармонического единства.

Наиболее характерным примером авторской манеры является цикл « Труды и дни Лавинии, монахини из Oрдена Oбрезания Cердца»—самый длинный цикл Шварц, опубликованный в 1987 году.  Семьдесят восемь стихотворений, написанных от лица вымышленной монахини, глубоко благочестивы и, в то же время бесстыдно богохульственны, объединяя христианство и буддизм, храм и тело, ритуализированное прошлое и индивидуализированное настоящее. Объединение кажущихся чужеродными элементов при признании их индивидуальной значимости и ценности— именно в этом сущность цикла и духовного пути лирического героя.

Особое внимание уделено полифонии вводного материала—заглавию, подзаголовку, десяти эпиграфам, вступительному слову вымешленного издателя Лавинии и стихотворению “сестры” Лавинии.  Отголоски этих различных нитей прослеживаются в стихах самой Лавинии, приходя к гармоническому разрешению в заключительном стихотворении «Скит».

______________________________________________________________________

William J. Comer

The Role of Grammatical Knowledge in Reading for Meaning in Russian

This research study describes how English L1 readers use grammatical knowledge when reading L2 Russian informational texts. The study uses introspective verbal protocols (i.e., “think-alouds”) to track how twelve fifth-semester students of Russian constructed meaning as they read two informational texts in Russian (one about the Moscow metro and the other about tea-drinking in Russia). Although both reader factors (breadth and depth of L2 lexical knowledge, background knowledge, motivation, strategies, etc.) and text factors (topic, organization, syntax, etc.) play a role in L2 reading comprehension, a systematic description of readers’ deployment of grammatical knowledge provides some insights into their construction of meaning at the microlevel. The article looks at readers’ use of metalinguistic terms and finds that their frequency has no correlation to reading comprehension. The article considers in detail how readers render two frequent features of formal Russian writing (strings of adnominal genitives and Russian passive constructions). Finally, the article describes readers’ use of placeholder words in framing the basic grammatical construction of text sentences. The implications of readers’ diverse and inconsistent use of grammatical knowledge are considered for reading pedagogy and curriculum development.

 

Уильям Комер

Роль грамматических знаний в процессе чтения на русском языке

В данной статье анализируются данные об использовании англоговорящими знаний о грамматике русского в процессе чтения научно-популярных текстов на темы: Московское метро и чаепитие в России. Как известно, успешность понимания текста на иностранном языке зависит как от особенностей читателя (глубины и широты его словарного запаса, его фоновых знаний, мотивации, стратегии и т.д.), так и от признаков самого текста (темы, организации текста, длины и синтаксиса предложений и др.). Двенадцати студентам среднего уровня языковой подготовки было предложено прочитать по два выбранных исследователем текста и объяснить вслух, как они представляют смысл прочитанного. Их объяснения записывались. Этот приём (“think aloud”) позволил выяснить, насколько правильно студенты понимают прочитанное не только на уровне предложений и фраз, но и отдельных слов и морфем. Как оказалось, частотность упоминания грамматических терминов в ходе чтения не имеет корреляции со степенью понимания читателями текста. Особенно подробно в статье рассматривается, как читатели разбирают два наиболее частых в русской письменной речи грамматических оборота: цепочки существительных в родительном падеже и пассивные конструкции. В последней части статьи описывается, как испытуемые употребляют слова-заполнители (т.е., что-то, какой-то, предмет какой-то), когда говорят о грамматическом строе предложения. Проведённый анализ позволил сформулировать некоторые рекомендации о том, как повысить эффективность обучения чтению в англоговорящей аудитории.

______________________________________________________________________

Bill VanPatten, Erin Collopy, and Anthony Qualin

Explicit Information and Processing Instruction with Nominative and Accusative Case in Russian as a Second Language: Just How Important is Explanation?

This article describes a study on the relative effects of explicit information on the processing of nominative and accusative case by L2 learners of Russian. Forty-four participants were divided into two groups: those who received explicit information prior to a treatment involving processing (structured input) and those who did not. The main assessment was trials to criterion (how many items it took before the participants began to interpret sentences correctly). Our results show no significant effects for explicit information.

 

Билл ВанПаттен, Эрин Коллопи, Энтонни Куэлин

Влияние подробного грамматического объяснения на процессы когнитивного усвоения уменительного и винительного падежей у изучающих русский язык как иностранный: насколько грамматическое объяснения эффективно?

В данной статье рассматриваются относительные эффекты, связанные с воздействием детального грамматического объяснения на процессы когнитивного усвоения именительного и винительного падежей у изучающих русский язык как иностранный.

Сорок четыре участника были разделены на две группы: первая группа получила детальное грамматическое объяснение перед экспериментом, заключающимся в структурированном усвоении информации, вторая группа участвовала в эксперименте без детального грамматического объяснения. Главным критерием анализа являлось количество попыток, сделанных участниками эксперимента до того момента, пока они не начинали интерпретировать данные предложения правильно. Результаты нашего эксперимента показали, что детальное грамматическое объяснение не играет существенной роли в процессе когнитивного усвоения языкового материала.


VOLUME 56, NUMBER 1 SPRING 2012

Susan Layton

Our Travelers and the English: A Russian Topos from Nikolai Karamzin to 1848

The present essay identifies the topos of our travelers and the English as a prism that illuminates the rise of a vacation mentality in imperial Russia. In the Romantic era the “turist” first arose in Russian imagination as an Englishman traveling from boredom – an assertive person of means but lacking moral fiber and a purposeful travel agenda. This stereotype stood in continuity with Karamzin’s Letters of a Russian Traveler where English Others typically serve as foils for the writing self on tour of the Continent. By the late 1830s, however, the Karamzinian boundary between “us” and the English was beginning to blur. Public images of the Russian leisure traveler abroad became more “English,” more oriented to pleasure rather than a quest for serious knowledge, most specifically political knowledge. Giving attention to Pavel Annenkov’s Letters from Abroad (1841–44) and Ivan Miatlev’s Sensations and Observations of Madame Kurdiukova dans l’étranger (1838–44), my essay shows how the vacation agenda initially deplored as “English” was transformed into a Russian cultural phenomenon. This investigation offers new insight into the march of modernity in Russian travel culture as signaled by writers’ concern with consumption (of culture, commodities, and food), their references to commercialization, organized tourist services, and speedy movement.

Сюзанна Лэйтон

Наши путешественники и англичане:  Топос русской литературы от Карамзина до 1848 года

Тема наших путешественников по сравнению с английскими освещает развитие образа заграничного отпусника в русской литературе и журналистике от Карамзина до 1848 года. В период романтизма русские писатели воображали «туриста» странствующим праздным англичанином, страдающим от сплина. Такую интерпретацию находим у Карамзина в «Письмах русского путешественника». К концу 1830 годов в русской литературе и журналистике образ русского туриста, путешествующего ради удовольствия по западной Европе, приблизился к образу английского. Дальнейшие изменения четко подмечены в «Письмах из-за границы» (1841–1844) Павла Анненкова, а также у Ивана Мятлева в комической поэме «Сенсации и замечaния госпожи Курдюковой за границею, дан л’этранже» (1840–1844). Подчеркивая мотивы модернизации путешествия, данное исследование обращаeт внимание на новую жажду осмотра достопримечательностей, безнравственный эстетствующий взгляд, провинциалку-туристку как противоположность стариннему джентельмену-путешественнику, быстрое передвижение, хождение по магазинам, и пристрастие к еде.

______________________________________________________________________

Ingrid Kleespies

Caught at the Border:  Travel, Nomadism, and Russian Identity in Karamzin’s Letters of a Russian Traveler and Dostoevsky’s Winter Notes on Summer Impressions

In “Caught at the Border” I look closely at the significance of the image of border crossing in Karamzin and Dostoevsky’s travel texts.  Although these texts are seventy years apart, I argue that the way in which Karamzin emphasizes the process of crossing the border from Russia to Europe in Letters of a Russian Traveler serves as a reference point for Dostoevsky in his Winter Notes on Summer Impressions.  Dostoevsky’s text reworks the Karamzinian paradigm for Russian travel to the West to such an extent that Karamzin’s depiction of successful departure from Russia and arrival in Europe is entirely dismantled.  Where Karamzin adopts the pose of a European Russian gentleman-traveler, who leaves his homeland and returns to it, Dostoevsky’s Russian traveler proves to be incapable of crossing borders at all.  I argue that Dostoevsky’s narrator is caught between the borders of Russia and Western Europe and is, essentially, a permanent traveller.  I define the narrator’s status as nomadic and argue that his difficulty in escaping the no-man’s land outside borders is a reflection of the perceived complications of Russian identity or the lack thereof.

In both texts I explore the relationship between Russian identity and the phenomena of writing and travel.  Karamzin’s late eighteenth-century text sets the paradigm for an elite nineteenth-century Russian identity that includes travel (and specifically travel to Western Europe) as both an experiential and literary phenomenon.   Dostoevsky’s text explores the ramifications of an identity in which travel has become the defining characteristic.  For Karamzin, travel is a matter of choice and a cosmopolitan endeavor that reaffirms his Europeanized Russian identity; for Dostoevsky, the perceived lack of any core Russian identity and the impossibility of accessing a Russian homeland renders travel an inescapable fate for the Russian educated elite.

Ингрид Клиспиз

Дикий восток России? Освоение Сибири во «Фрегате Палладa» И. Гончарова

Описание кругосветного путешествия Иваном Гончаровым в его произведении «Фрегат Паллада» привлекло внимание ученого мира своей живописной картиной экспансии европейской колонизацией Африки и Дальнего Востока. Однако, последняя часть книги о Сибири не привлекла к себе особого интереса ученых, так как многие годы Сибирь  считалась всего лишь пограничной зоной, не представляющей собой особого интереса для ученого мира. Именно так она воспринималась русским обществом в 1850-х годах, и в некоторой мере описание Сибири Иваном Гончаровым частично соответствеут данной парадигме.

Согласно моему мнению, образ Сибири во «Фрeгате Палладa» более многосложен и является полной противоположностью образу русской пограничной зоны. Безусловно, «Фрегат Паллада» представляет собой большой проект литературного исследования, в котором Сибирь перевоплощается в национально-бытовое пространство России и становится неотъемлемой частью уже знакомого литературного контекста. Преобладание русского самобытного литературного дискурса в последней части произведения способствует созданию концепта национального русского «дома». Таким образом, Сибирь во «Фрeгате Палладa» представляет собой не безнадежную пустыню, или границу, а русское провинциальное пространство, хорошо знакомое читателям с середины XIX века из многих литературных описаний провинции.

Воссоединение Сибири в национально-бытовое пространство во «Фрeгате Палладa» происходит несколькими путями: от наблюдения знакомых бытовых черт в ландшафте до интеграции приобретенного авторского познания о Сибири с существующей литературной традицией. Таким образом, Сибирь во «Фрeгате Палладa» становится узнаваемым русским национально-бытовым регионом, но сам процесс «узнавания» ведет читателя к «знакомой» народной дилемме, а именно, к неопределенности восприятия русской идентичности. Воссоединение сибирского быта с литературным контекстом создaет дискурс русской «бездомности», способствующий изменению мировоззренческих взглядов в  русских  элитных кругах, осознанию ими неспособности найти свое место в обществе. Картины проблематичного возвращения домой играют важную роль в последней части «Фрегата Палладa», где Сибирь уже рассматривается как пространство, расширяющее территориальные границы России.

______________________________________________________________________

Martha M. F. Kelly

The Art of Knowing: Music and Narrative in Two Chekhov Stories

While Chekhov has often been described as an objective recorder of reality, his stories probe what and how one can in fact know. The problem of knowledge in Chekhov encompasses the individual’s perception of the world around him and his relations with others. As regards the latter, Chekhov’s characters throughout his work often evince little capacity for knowing and understanding each other. The author figures this problem in his very mode of narration. Whether one can present the reader with knowledge of the world through narrative parallels the problem of whether one can know another person, or anything outside of oneself.

Chekhov’s background as doctor and scientist seems reflected in “objective” aspects of his narrative style (as A. P. Chudakov and others have argued); yet in his middle period in particular, the author undermines the capacity of objective narration to convey knowledge and at key moments allows subjective notes to predominate. In these moments the seemingly “objective” narrator imaginatively identifies with another character’s point of view. These “subjective” moments move beyond free indirect discourse as they underscore the act of identification in unusual ways. Music plays a notable role in several of these moments, deepening the contrast with “scientific” modes of narration and opening up possibilities of non-rational modes of knowing.

In this article the author describes this shift in Chekhov’s middle period in terms of a Gadamerian model of knowledge. Building on distinctions made by Hans Georg Gadamer in Truth and Method, the author considers knowledge in terms of engagement with cultural forms, especially musical and ritual (key cases for Gadamer). For Gadamer, taking part in tradition enables one to establish connection with others by creating a “third horizon” where past and present meet in new interpretation. In “Rothschild’s Fiddle” and “Easter Eve” characters who engage intently with traditional forms display a penchant for engaging with other characters, as well. As subjective narration here implies a removal of the divide between subject and object, Chekhov uses musical performance to imply a removal (at least imagined) of boundaries between characters.

Марта Келли

Знание как искусство: Музыка и нарратив в двух рассказах Чехова

Чехов часто описывается как верный наблюдатель объективных деталей жизни, но его рассказы нередко усложняют статус знания в его художественном мире. Проблема знания у Чехова связывается не только с тем, как индивидуальная личность познает мир вокруг себя, но и как она относится к другим. Что касается последнего, чеховские герои часто мало способны знать и понимать друг друга. Нарратив у Чехова играет показательную роль в этом контексте: степень, до которой нарратив способен передать верный образ действительности, сопоставляется со степенью, до которой человек способен познать другого человека или мир вокруг себя.

По мнению А. П. Чудакова и других, «объективная» сторона чеховской поэтики отражает его медицинский и научный опыт; однако, в среднем периоде своего творчества Чехов в определенные моменты предпочитает более субъективный подход и ставит под сомнение вероятность объективного нарратива. В такие моменты, так называемый «объективный» нарратор в силу своего воображения видит мир глазами другого героя. Больше чем несобственно-прямая речь, подобные «субъективные» моменты значительно подчеркивают акт идентификации. Музыка иргает важную роль в некоторых таких моментах: она усиливает контраст с «научным» нарративом и делает особый акцент на нерациональное знание.

В статье автор рассматривает чеховский переход к более субъективному нарративу через линзу гадамерской модели знания. В «Истине и методе» Ганз-Георг Гадамер представляет знание как акт участия в культурных формах и обращает особое внимание на музыку и ритуал. По Гадамеру, участие в традиции позволяет индивидуальной личности укреплять связи с другими на «третьем горизонте», где прошлое и настоящее пересекаются в новой интерпретации. В «Скрипке Ротшильда» и «Святою Ночью» те герои, которые усердно участвуют в традиционных формах, так и успешно участвуют в человеческих отношениях. Как и субъективный нарратив фигуративно снимает границу между субъектом и объектом знания, так и музыкальное действие у Чехова фигуративно снимает границы между личностями.

______________________________________________________________________

Eric Laursen

An Electrician’s Utopia: Mikhail Bulgakov’s Fateful Eggs

Bulgakov’s Fateful Eggs (1925), a mad science story, has often been interpreted as a veiled allegory for the Russian revolution.  This reading fails to account for the relevance of the novella’s two central characters: electricity and propaganda.  In this article I examine the text’s satire of Lenin’s electrification campaign and of Soviet propaganda to show that the novella can be read instead as a commentary on eugenic literature.  Fateful Eggs condenses the science of eugenics into a ray of electric light that promises new and improved human beings but that delivers only monstrous distortions of nature.

Эрик Лаурсен

Утопия электрика: «Роковые яйца» Михаила Булгакова

Через пять лет после начала Ленинской кампании по электрификации Михаил Булгаков опубликовал свою повесть Роковые яйца (1925), действие которой происходит в футуристической, ярко освещенной Москве 1928 года, где профессор Персиков открывает таинственный «красный луч».  Этот красный луч является концентрированным пучком электрического света, который способствует тому, что оплодотворенные яйца производят на свет существа, значительно крупнее и сильнее обычных, и более способных победить в борьбе за существование.  По стране прокатывается эпидемия куриного мора, убивающего кур одну за другой, и представитель Коммунистической партии Александр Рокк захватывает это изобретение с тем, чтобы вывести породу супер кур и достичь, с его помощью, «мирового переворота в животноводстве».  Однако, луч порождает злобных агрессивных животных, готовых разорвать в клочья своих слабых сородичей, и когда Рокк направляет его, по ошибке, на неправильные яйца, из них вылупляются огромные крокодилы, ящерицы, змеи и страусы, которые затем уничтожают все на своем пути в российской глубинке, – катастрофа, далеко превосходящая ту, которую он надеялся  победить с помощью науки.

Данная статья исследует точки переплетения электричества и пропаганды в повести Роковые яйца. Открытие cоветским ученым трансформирующего луча электрического света становится, в Булгаковской научно-фантастической повести, высмеивающей не только Кремлевских мечтателей, но и мечтателей в cоветских издательствах, – метафорой раннего cоветского проекта электрификации.  Вместо того, чтобы трансформировать cоветского гражданина в «Нового человека», как утверждает повесть Роковые яйца, усилиями раннего çоветского просвещения будут созданы только монстры, извращения натуры.  В своей сатирической антиутопии Булгаков атакует наивных мечтателей ранней çоветской культуры, веривших, что они, своими произведениями, способны создать утопию.

______________________________________________________________________

Polina Rikoun

Confronting the ‘Elder Brother’: Ukrainian-Russian Relations in Oleksandr Ilchenko’s Novel Kozats'komu rodu nema perevodu

The novel under study, Kozats'komu rodu nema perevodu [The Cossack Never Dies] by a Soviet Ukrainian author Oleksandr Ilchenko, receives little attention from western critics, who tend to dismiss it as a run-of-the-mill paean to the Russian “elder brother.”  My study disputes this view by reading the novel closely and placing it in cultural and political context of post-Stalin Ukraine.  In-depth textual analysis reveals Ilchenko’s brilliantly disguised satirical attack on the foundations of Soviet nationality policy—the doctrines of Russian superiority and friendship of the peoples.  Irony is one of Ilchenko’s main subversive strategies, and a key structural principle of his multilayered narrative.  To make his novel appear ideologically correct, Ilchenko alludes to the Soviet hierarchy of nationalities in conspicuous ways, but then turns this hierarchy on its head with unexpected, ironic twists of his plot.

Censorship was misled by Ilchenko’s ruse, allowing multiple editions of the novel.  In contrast, ordinary readers were often aware of the novel’s incendiary subtext, as their letters to Ilchenko testify.  The novel influenced the reading public at a crucial, uncertain point in the formation of Ukrainian identity.  Published at the end of the thaw, when a new crackdown on national expression was heralded by the press, Kozats'komu rodu inspired readers to continue asserting their pride in being Ukrainian.  Many ideas encoded in the novel also anticipate samvydav protests of the 60s and 70s.  Possible links between Ilchenko and later dissent, as well as broader implications of Ilchenko’s work for theories of subversion and anti-colonial resistance are two of many important issues begging to be examined.  Any single study can explore this novel’s cultural significance and literary sophistication only in part; if this article prompts other scholars to join the enterprise, it will have reached its most important aim.

Поліна Рікун

Конфронтація зі «старшим братом»: українсько-російські відносини в романі Олександра Ільченка Козацькому роду нема переводу

Роман Олександра Ільченка Козацькому роду нема переводу [1958] майже не привертає до себе уваги літературознавців за межами України.  Iснуючі розвідки здебільшого трактують його як шабльоновий наратив «єднання» з російським «старшим братом», повсюдний в українській совєтській прозі 1950-х років.  Заперечуючи це хибне тлумачення, дана розвідка висвітлює сатиричне спрямування твору проти мітів російської зверхности та «дружби народів», тобто проти ідеологічних підстав совєтської національної політики.

Головні художньо-опозиційні засоби автора—іронічність та багатозначність наративу.  Ільченко вводить елементи доктрини в свій твір в промовах персонажів, їхніх листах та віршах, в той самий час глузливо збиваючи ці риторичні конструкти контекстом, ситуаціями та подіями роману.  Іронічна суперечність риторики і контексту посилюється з розгортанням сюжету, досягаючи кульмінації в останній, «Московській», пісні роману, де усупереч сподіванням українських персонажів, московити виявляють себе безпорадними та інфатильними, перевертаючи образ російського «старшого брата» гориніж.  Проте роман Ільченка набагато глибший за простолінійне заперечення доктрини.  Історія українсько-російських відносин зображена складною та багатозначною, єднаючи взаємодопомогу та розбрат, спорідненість по духу та непорозуміння.  Відкидаючи догматизм як такий, автор надає слово розбіжним історіографічним парадигмам (козацькі літописи, Грушевський, Покровський); це багатоголосся виявляє умовну, спірну сутність будь-якої ідеології.

Полемізуючи з офіційною трактовкою українсько-російських відносин набагато сміливіше, ніж найвідвертіші публікації «відлиги», Ільченків твір мав неабиякий вплив на українських читачів.  Численні листи до автора свідчать, що роман Козацькому роду нема переводу підбуджував ствердження гідності та самодостатності української культури, сприяючи формуванню української національної самосвідомості.

______________________________________________________________________

Andrew Wachtel

Orhan Pamuk’s Snow as Russian Novel

This article examines the twenty-first-century Turkish novel’s intertextual dialogue with classic Russian literature.  Most importantly, it demonstrates that Pamuk’s novel is built on a fusion of the nineteenth-century terrorist novel (as exemplified by Fedor Dostoevsky’s The Devils) and the twentieth-century modernist novel of poetic creation (as exemplified by Boris Pasternak’s Doktor Zhivago), linking the two through the central theme of betrayal, for betrayal is the linchpin of the terrorist novel (as it is the stock-in-trade of all clandestine political groups), while it is simultaneously seen as a necessary sacrifice for the creation of great poetic texts. 

Эндрю Вахтель

Снег Орхана Памука как русский роман

Роман Турецкого Нобелeвского лауреата Орхана Памука Снег является сложным текстом, который рисует широкую канву современного турецкого общества.  Данная работа анализирует подтексты в этом романе, взятые из классической русской литературы; самыми важными из них являются роман Ф.М. Достоевского Бесы и роман Б.Л. Пастернака Доктор Живаго.  В отличии от тенденции в современной русской литературе употребить классику исключительно иронически или сатирически, Памук создает роман, который можно считать прямым наследником русского классического романа, что ведет к вопросу, может ли роман, написанный на турецком языке, быть более «русским», чем романы написанные на русском, и если это так, как мы должны понимать идею национальной литературы в наши дни.